# Крест и клинок

Тим Северин

Европа охвачена пламенем затяжной войны между крестом и полумесяцем. Сарацины устраивают дерзкие набеги на европейские берега и осмеливаются даже высаживаться в Ирландии. Христианские галеры бороздят Средиземное море и топят вражеские суда. И волею судеб в центре этих событий оказывается молодой ирландец, похищенный пиратами из родного селения.

Чью сторону он выберет? Кто возьмет верх? И кто окажется сильнее — крест, полумесяц или клинок?

## Глава 1

Они пришли за час до рассвета, сорок человек на двух лодках, бесшумно погружая весла в глянцевитую черноту моря, а вальки весел у них были обернуты хлопковым тряпьем, чтобы не скрипели. Сами лодки местной постройки были угнаны с рыбачьей стоянки неделей раньше, так что береговой сторож, даже если бы и заметил их, то принял бы за рыбаков, воротившихся раньше времени с ночного лова. Корабли же их — в этом они не сомневались — никак невозможно было заметить даже с вершин утесов: они, спустив паруса, дрейфовали за линией горизонта, терпеливо дожидаясь годной для дела погоды — спокойного моря, безлунной ночи и неба в тонкой пелене облаков, приглушающих звездный свет.

Лодки проскользнули в небольшую бухту, и гребцы осушили весла. Некоторое время слышался только шепот волн, набегающих на берег, да шорох гальки вслед за отступающей волной; затем раздались легкие всплески, когда сидевшие на носу спрыгнули в воду, чтобы надежно причалить лодки, а остальные по колено в воде выходили на берег. Вода здесь была вполне теплая для этого времени года и все же куда холоднее, чем в тех морях, к которым они привыкли. Многие были босы и ощущали под мозолистыми ступнями сперва мелкую пляжную гальку, потом кочки, поросшие жесткой травой, и наконец — хлюпающую жижу болотистого ложа ручья. Запах гниющих остатков растений витал в летнем влажном воздухе. Вдруг впереди, в болотных камышах, захлопали крылья — это птица взметнулась с гнезда и улетела.

Десять минут легкого подъема по ложу ручья — и они вышли на водораздел. С ровной площадки стала видна их цель — до нее оставалось не больше мили — деревня в конце склона, кучка темных приземистых домиков на широком мерцающем фоне залива, который, глубоко вдаваясь в извилистую и скалистую береговую линию, представлял собой прекрасное и совершенно пустынное убежище для кораблей. В селении не светилось ни огонька, и до сих пор никто не поднял тревоги.

* * *

Вниз по склону идти было легче, и они уже вышли на околицу, когда залаяла первая собака.

— Кто там? — послышался женский голос из какой-то крытой торфом хижины. Местная речь отличалась мягкими плавными интонациями.

— Спи спокойно, женщина, — отозвался один из пришельцев на ее родном языке.

На мгновенье они замерли, прислушиваясь. Все было тихо, если не считать приглушенного ворчания недоверчивого пса. И они бесшумно двинулись дальше, растянувшись цепочкой вдоль единственной улицы.


В самом центре деревни в одном из немногих каменных домов Гектор Линч открыл глаза. Он лежал в дегтярной тьме и никак не мог понять, что его разбудило. В спокойные ночи здесь бывает так тихо, что можно расслышать отдаленный гул прибоя, бьющегося о скалы, — это тяжелые валы Атлантического океана упорно грызут гранитный берег. Но нынешняя ночь была напоена каким-то особенным, меланхолическим и удушливым безмолвием. Как будто деревня задохнулась во сне и умерла.

Сколько себя помнил Гектор, он и его сестрица Элизабет каждое лето приезжали сюда на обучение в здешний стоящий на острове в устье залива мужской францисканский монастырь. Матушка настояла на том, чтобы они с Элизабет, двумя годами младше брата, постигали латынь и догматы ее католической веры под началом серых братьев. Родом их матушка — испанка, из семьи галисийских судовладельцев, многие поколения которых промышляли виноторговлей с этим отдаленным уголком юго-западной Ирландии. Здесь она и встретила своего суженого и вышла за него замуж. Отец же был протестантом из мелких дворян, обедневших в результате недавней гражданской смуты. Отец хотел, чтобы дети обучались каким-нибудь полезным в хозяйстве ремеслам, что помогло бы им в будущем добиться преуспевания среди протестантов, которые теперь правят этой страной. Смешанная кровь сказалась в желтоватом цвете кожи, в темных глазах и агатово-черных волосах, унаследованных от матери Гектором и Элизабет; сестра в пятнадцать лет обещала стать настоящей красавицей. Кроме того, оба прекрасно владели несколькими языками: пользовались английским, когда разговаривали с отцом, испанским с галисийским акцентом, когда оставались с матерью, а летом — гэльским, играя с детьми из бедных рыбацких семей.

Гектор повернулся на бок и попытался снова уснуть. Он очень надеялся, что это лето — последнее, которое они с Элизабет проводят в этой уединенной тихой заводи. В январе умер их отец, и после похорон мать намекнула своим родственникам по мужу, что подумывает вернуться в Испанию, забрав с собой детей. Гектор никогда не бывал в Испании — по правде говоря, он еще не бывал нигде дальше города Корка, — и его снедала присущая семнадцатилетним жажда посмотреть мир. Он лелеял тайную и романтическую веру в то, что само имя его, Линч, дано ему не случайно, ибо ирландский вариант этого имени, О’Лойнсих, означает «мореход» или «странник».

Он размышлял о возможной поездке в Испанию, о том, как это будет, и тут раздался первый выстрел.

То был сигнал высаживать двери и выламывать ставни на окнах. Теперь пришельцы старались произвести как можно больше шума и грохота. Они кричали и улюлюкали, колотили дубинками по дверным косякам и гремели, расшвыривая лопаты, тяпки и прочие орудия крестьянского труда. Неистовым лаем залились все деревенские собаки, и где-то со страху взревел осел. Жителей, спавших в хижинах, ошеломил внезапный грохот. Большинство едва успели вылезти из-под одеял, вскочить, пошатываясь, со своих постелей — подстилок из сухого папоротника на плотно убитом земляном полу, — а разбойники уже ворвались к ним. Дети прижимались к матерям, младенцы хныкали, а взрослые пребывали в растерянности и оцепенении. Между тем налетчики начали выгонять их за двери. Кое-кто упирался, но скорее от смятения и спросонок, чем от возмущения. Удар по лицу или хорошо направленный пинок в зад быстро заставляли передумать, и они, спотыкаясь, присоединялись к соседям на улице.

Первые проблески зари давали достаточно света, чтобы налетчики имели возможность произвести отбор. Им не нужны были люди, согбенные годами и тяжким трудом или с явными изъянами. Молодой человек с сильно изувеченной ногой был отвергнут, равно как и полоумный, который беспомощно вертел головой из стороны в сторону, пытаясь понять, что за свалка происходит вокруг. Младенцев тоже отбрасывали. Один из разбойников походя вырвал младенца менее шести месяцев от роду из рук матери и сунул дитя стоявшей рядом старухе, словно то был ненужный сверток. Мать же он толкнул в избранную группу крепких мужчин и женщин с детьми, которым было не меньше пяти лет, во всяком случае, на первый взгляд.

Однако схватили не всех. Налетчики всполошились, когда заметили какую-то фигуру, бегущую по дороге в сторону от моря. Два разбойника пустились было в погоню, но громкий оклик заставил их вернуться к товарищам. Беглец, конечно, позовет на помощь, поднимет местную стражу, но пришельцы хорошо знали, что деревня стоит на отшибе и помощь все равно опоздает. И продолжали отбор спокойно и деловито.

Гектор выбрался из кровати и еще натягивал штаны, когда дверь его комнаты распахнулась. Кто-то поднял фонарь, свет ударил в глаза. За светом Гектор различил очертания трех фигур, ворвавшихся в комнату. К нему потянулась сильная мускулистая рука, и он увидел усатое лицо. Он, изогнувшись, отпрянул от хватающей руки, но наткнулся на другого, зашедшего сзади. Тот обхватил его за пояс, в ноздри ударил запах пота и еще какой-то странный аромат. Гектор отчаянно пытался вырваться. Потом откинул голову назад, как делал, когда боролся с друзьями в мальчишеских играх, однако на этот раз резко, со злобой. Угодил затылком прямо в лицо врагу и с удовлетворением услышал звук удара. Человек, крякнув от боли, ослабил хватку, и Гектор вывернулся. Он бросился к двери, но еще один враг преградил путь к спасению. Его снова схватили, на сей раз мертвой хваткой за шею. Задыхаясь, он двинул локтем в ребра противнику, а когда чья-то ладонь закрыла ему рот, яростно впился в нее зубами. Послышались рев и ругательства. Тут Гектор понял, что эти люди хотят схватить его, не причинив ему особого вреда, и это дало ему надежду. Кто-то попытался связать ему запястья веревкой, и снова он обманул их, вырвав руку из петли. Он вновь бросился к двери, но на этот раз ему подставили подножку. Он растянулся на полу, сильно ударившись о стену. Пытаясь встать, он поднял взгляд и увидел, что человек с фонарем стоит в стороне от схватки, держа светильник так, чтобы его товарищи могли делать свое дело. Наконец Гектор смог рассмотреть нападающих. Смуглолицые люди, одетые в мешковатые штаны и обычные матросские куртки. У человека с фонарем голова была несколько раз обмотана длинным куском ткани в красную и белую клетку. Гектор изумленно заморгал. Он впервые видел тюрбан.

Мгновение спустя в комнату уверенной походкой вошел еще один человек, одетый как и остальные, только побогаче: поверх просторной рубахи на нем был парчовый жилет, а красно-белый тюрбан был еще большего размера и сделан из тонкой ткани. Человек этот был гораздо старше остальных и с белой аккуратно подстриженной бородой, и его как будто совершенно не волновал весь этот шум. В руке он сжимал пистоль. На миг Гектору показалось, что сейчас его застрелят — слишком уж яростно он дерется. Но вошедший, подойдя к Гектору, почти успевшему подняться на колени, аккуратно перехватил пистоль за дуло и рукоятью ударил юношу по голове.

Удар был силен, но прежде чем впасть во тьму беспамятства, Гектор услышал звук, который будет преследовать его в течение многих месяцев, — отчаянные крики его сестры Элизабет, зовущей на помощь.

## Глава 2

Щека терлась обо что-то твердое и шершавое, и это привело его в чувство. Он лежал, неловко привалившись к дощатой стене — по ней-то он и елозил щекой. Болезненная шишка на голове пульсировала, собственное тело казалось холодным и липким. Хуже того, чудилось, будто он, совершенно беспомощный, крутится в черной бездне, которая непрерывно расширяется в такт с каждым ударом его сердца. Гектора затошнило, он закрыл глаза, и его вывернуло наизнанку. В то же время он уже вполне сознавал реальность — мир вокруг раскачивается и дыбится, а у самого его уха булькает и журчит бегущая вода.

Гектор выходил в открытое море всего лишь раз, и то на маленькой рыбацкой лодке да в тихую погоду, так что мучительные приступы морской болезни ему были внове. Прошло несколько часов, прежде чем ему полегчало, и тогда он смог осмотреться. Это был, вне всяких сомнений, трюм какого-то корабля. Мерзко воняло трюмной водой, отвратительно потрескивало и скрипело дерево по дереву. И вода плескалась о борт. Тошнотворность болтанки и качки усиливалась тем, что в трюм почти не проникал свет. Гектор мог предположить, что сейчас наверху день, но понятия не имел, утро или вечер и сколько времени он пролежал без сознания. Такой усталости и разбитости он не чувствовал ни разу с тех пор, как однажды в детстве, свалившись с дерева, ударился затылком. Он попытался ощупать шишку на голове и обнаружил, что руки у него закованы в железа, привязанные толстой просмоленной веревкой к кольцу, а кольцо ввернуто в поперечную балку. Его держали на привязи.

— Это чтобы ты не натворил лишних бед да не сиганул бы за борт, — раздался рядом насмешливый голос.

Вздрогнув, Гектор обернулся и увидел старика, сидящего рядом с ним на корточках. Старик был грязен и лысоват, однако лицо его со впалыми щеками, все покрытое болезненными пятнами, выражало довольство. Гектору подумалось, что старику, пожалуй, нравится наблюдать за его мучениями.

— Где я? Сколько времени я пробыл здесь? — спросил он. Во рту оставался кислый привкус рвоты.

Старик хихикнул и, не ответив, с нарочитой осторожностью улегся на доски настила и отвернулся от Гектора.

Не получив ответа, Гектор снова стал озираться. Трюм был шагов пять в ширину, шагов десять в длину, и человек среднего роста едва мог распрямиться. Здесь, в духоте, скорчившись, сидели или вповалку лежали человек тридцать. Иные — укрывшись вместо одеял старыми мешками. Иные — свернувшись калачиком и спрятав голову в руки. Гектор узнал кое-кого из деревенских — долговязого плотника, рядом с ним — мускулистого молодого работника, которого видел несколько раз, когда тот с тонколезвой лопатой на плече шел из деревни резать торф на склоне холма. Еще двое, очевидно, братья, были теми рыбаками, что по очереди перевозили посетителей на монастырский остров, а человек постарше с кровоподтеком на подбородке — должно быть, досталось палкой — был бочар, ладивший для всей деревни бочки, в которых солили на зиму рыбу. Все были одеты как попало, в то, что успели накинуть, когда их выгоняли из домов, и все имели вид подавленный и несчастный. Было здесь и с полдюжины детей. Один из них, лет шести-семи, не больше, хныкал от страха и усталости.

Однако в трюме оказались не только жители деревни, но еще какие-то неизвестные люди. Кроме грязного сумасшедшего старика, который заговорил с Гектором, была группа людей, похожих на моряков, а в углу в стороне от всех сидел представительный мужчина в парике: судя по дорогой, хотя и замаранной одежде, скорее всего, купец или богатый лавочник. А как они все оказались в этом странном и мрачном месте — этого Гектор не мог понять.

Сверху послышался стук, будто били молотком, и звук этот отдавался эхом в пустом пространстве. Потом столб света ворвался в полутьму. Гектор, прищурившись, глянул туда, где открылся люк. Появилась пара босых ступней и голеней, и в трюм по лестнице спустился моряк. Одет он был так же, как и те, что схватили Гектора. Матросский нож висел у него на шее, он был смугл и густобород. Большую корзину, которую приволок, он поставил на пол, а сам, не сказав ни слова, поднялся обратно и закрыл люк. Мгновение спустя Гектор услышал, как клинья снова забивают на место. Люди, похожие на моряков, тут же подошли к подножью лестницы и стали рыться в корзине.

Привязь Гектора оказалась достаточно длинной, так что он смог подойти к ним. Он увидел, что они вынимают коржи тонкого плоского хлеба, рвут на куски и распределяют между собой. Рядом с корзиной стояла кадушка с деревянным ковшом. Гектор зачерпнул воды, сполоснул рот, выплюнул, а потом досыта напился. Он отломил кусок хлеба и попробовал. На зубах заскрипел песок, но на вкус хлеб оказался неплох. В корзине обнаружилось и немного мелких плодов. Гектор узнал в них яство, которое его мать время от времени получала от своей родни из Испании, — оливки. Он съел одну, выплюнув косточку. Взяв еще с полдюжины оливок и ломоть хлеба, он вернулся на свое место и приступил к еде, с каждым проглоченным куском чувствуя себя лучше. Только теперь он понял, что он — единственный, на ком кандалы и кто сидел на привязи. Все остальные могли свободно передвигаться.

Подкрепившись, Гектор занялся тем концом веревки, что был привязан к кольцу. Хитрый морской узел долго не поддавался, однако в конце концов его удалось расслабить. Смотав веревку в бухту и повесив ее на руку, чтобы не мешала, Гектор подошел к деревенским. Ему было немного неловко. Не одно лето он прожил среди них, однако взрослых знал плохо. Да и сословная разница была слишком велика: у сына джентльмена, хотя и обедневшего, было мало общего с деревенскими работниками и рыбаками.

— Не видел ли кто-нибудь Элизабет, мою сестру? — спросил он, конфузясь, понимая, что у каждого из этих людей свое горе, что им сейчас не до его вопросов.

Никто и не ответил. Он стал на колени рядом с бочаром, который всегда казался ему человеком рассудительным и спокойным, и повторил свой вопрос. Было видно, что бочар недавно плакал. На лице его остались дорожки от слез, смешавшихся на подбородке с кровью из раны.

— Что случилось? Где моя сестра Элизабет? — повторил Гектор.

Бочар как будто не понял его вопроса и пробормотал в ответ:

— Господь попустил Второе пленение. Израилю обещал Он избавленье от плена, а нас дважды покарал и оставил во тьме.

Гектор вспомнил, что этот человек был очень набожен и усердно посещал церковь. Как и все торговцы, бочар был протестантом и ревностным прихожанином. Люди же победнее — рыбаки и безземельные крестьяне — были католиками и каждое воскресенье отправлялись на остров, чтобы отстоять мессу в монастыре. Гектор, у которого отец был протестант, а мать — католичка, никогда особенно не задумывался об этом разделении. Религией он интересовался мало или вообще не интересовался и переходил из одной веры в другую с такой же легкостью, с какой менял языки, разговаривая с родителями. Он смутно помнил о людях, которые рассуждали о «пленении», но обычно приглушенным голосом, и никогда не расспрашивал об этом, полагая, что это не его дело.

Решив, что нужно во всем разбираться самому, если он хочет узнать, что произошло, юноша подошел к лестнице, ведущей к люку. Поднявшись по ней, он стал ритмично бить в крышку люка костяшками пальцев. Вскоре он услышал сердитый крик, потом топот ног. Люк снова отдраили, но приоткрыли совсем ненамного, и на мгновение Гектор увидел в щель синее небо с белыми пухлыми облаками. Но тут же в нескольких дюймах от его лица в щель просунулся широкий клинок. Гектор замер, чтобы не раззадоривать стражника и чтобы тот не сунул саблю дальше, и произнес спокойно, сперва по-английски, а потом по-испански:

— Могу я поговорить с капитаном?

Он глянул на клинок, потом в лицо тому самому матросу, который принес им корзину с хлебом. Матрос некоторое время смотрел на него, а потом что-то прокричал на языке, которого Гектор не знал. Кто-то что-то ответил, потом люк открылся шире, и второй человек, похоже, не простой матрос, жестом велел Гектору вылезать.

Гектор неловко выбрался из люка — ему мешали наручники и бухта каната, все еще висевшая на руке. После душной темноты трюма мир оказался полным света и солнца, и он глубоко вздохнул, с удовольствием наполнив легкие свежим морским воздухом и подставив лицо ветру. Он стоял на палубе большого судна и, не будучи моряком, понял лишь, что корабль летит по морю такого яркого синего цвета, что от него даже режет глаза. Когда судно под порывом ветра слегка накренилось, он потерял равновесие, а когда обрел его, посмотрел за борт. Там, на расстоянии мушкетного выстрела, параллельным курсом быстро шло второе судно, не отставая от первого. На верхушках каждой из его двух мачт развевались длинные вымпелы кроваво-красного цвета, а на корме реял большой зеленый флаг, украшенный тремя серебряными полумесяцами. Начальник, крепкий, кряжистый человек, твердо упершись ногами в кренящуюся палубу, ждал, когда Гектор заговорит.

— Прошу вас, — сказал Гектор, — я хочу поговорить с вашим капитаном.

Темно-карие глаза оглядели Гектора. Как ни странно, во взгляде этом не был вражды, только привычная деловитость. Затем, ухватившись за конец веревки, моряк повел Гектора на корму, как ведут корову в стойло. Там под навесом Гектор увидел того белобородого, который нанес ему столь умелый удар рукоятью пистоля. Гектор решил, что старику под шестьдесят, возможно и больше, но человек этот казался подтянутым, бодрым и властным. Он удобно расположился на подушках, рядом стояло блюдо с фруктами, и он ковырял в зубах серебряной зубочисткой. Он с важным видом взирал на приближающегося Гектора и выслушал доклад сопровождающего. Потом, отложив зубочистку, сказал:

— Ты храбр, юноша. Ты хорошо дрался. И сейчас ты не боишься того, что могут сделать с тобой мои люди, коль скоро ты их рассердишь.

— Не будете ли вы столь любезны, ваша честь… — начал Гектор и запнулся да так и остался с раскрытым ртом. Он хотел спросить, что сталось с Элизабет, но вдруг осознал, что капитан говорит по-английски. Может быть, ему почудилось или он ослышался? Но нет, капитан продолжал говорить по-английски, правильно, хотя и немного неуверенно, как будто время от времени подыскивал нужное выражение.

— Скажи, что ты делал в деревне?

Гектор был настолько удивлен, что едва мог проговорить:

— Я обучался в монастыре на острове. Со своей сестрой. А откуда вы знаете… — он запнулся.

— Откуда я знаю твой язык? — договорил за него капитан. — Да очень просто: я сам родом из той деревни. Теперь меня зовут Хаким-мореход, но когда-то меня знали под именем Том Пайерс. Хотя с тех пор минуло много времени, больше пятидесяти лет. Бог был милостив ко мне.

В голове у Гектора все смешалось. Он не мог представить себе, как этот необычный моряк в иноземных одеждах и со странными манерами может утверждать, будто происходит из бедной деревни на атлантическом побережье Ирландии? Однако же капитан говорит по-английски с интонациями, присущими жителям именно этой местности.

Хаким-мореход заметил его недоумение.

— Мне было всего семь лет от роду, когда меня увезли. Увезли также мою мать и отца, двух братьев и бабушку. Я никогда больше не видел их с тех пор, как мы высадились на сушу, — сказал он. — Тогда мне все это казалось самой большой трагедией в жизни. Теперь я знаю, что то была Божья воля, и благодарен Ему. — Он взял в руку какой-то плод, съел, положил косточку обратно на блюдо. — Вот мне и захотелось снова посмотреть на это место. И я решил навестить родину. Однако к чему ходить в гости, коль скоро от этого не будет прибыли? Да, признаться, многое изменилось по сравнению с тем, что я помню, хотя потайное местечко для высадки и как подойти к берегу, чтобы тебя не заметили, я не забыл. А деревня стала меньше или, может статься, так всегда кажется, когда возвращаешься туда, где провел детство. Все будто съежилось.

Наконец Гектор достаточно оправился от удивления и смог повторить вопрос, столь его мучивший.

— Прошу вас, — снова заговорил он, — мне бы хотелось знать, что сталось с моей сестрой. Ее зовут Элизабет.

— А! Та хорошенькая девушка, которая была в том же доме, что и ты? Она царапалась, как дикая кошка. Наверное, такая ярость — ваша семейная черта. С ней ничего не случилось, она вполне благополучна.

— Где она теперь? Можно мне повидаться с ней?

Хаким-мореход вытер пальцы о салфетку.

— Нет. Это невозможно. Мы всегда держим мужчин и женщин отдельно. Твоя сестра на другом корабле.

— Когда я снова ее увижу?

— Все в руках Божьих. Мы идем домой, но на море никогда и ничего нельзя знать наверняка.

— Однако куда вы нас везете?

Капитан удивился.

— Я полагал, тебе это известно. Неужели деревенские старики уже не судачат о том, как было тогда, в прошлый раз? Впрочем, с тех пор сменилось целое поколение, а те, кто тогда остались в деревне, наверное, предпочли все забыть.

— Один человек в трюме говорил что-то о «пленении», — заметил Гектор.

— Вот, значит, как они это называют. Неплохо. Тем набегом командовал Мурат-мореход, великий капитан, имя которого по сей день помнят и почитают. Был он, как и я, иностранец, только родом из Фламандии. И заметь, в отличие от меня, он не знал этих мест, и поэтому ему пришлось использовать одного человека из Дунгарвена в качестве лоцмана и проводника.

Гектор вспомнил, что деревенские никогда не поминали город Дунгарвен, не плюнув при этом, и еще вспомнил какие-то разговоры о некоем жителе Дунгарвена, предателе, которого вздернули на виселице. Между тем капитан явно расчувствовался и предался воспоминаниям.

— Помнится, когда я был мальчишкой, отец запрещал мне и братьям играть с, как он их называл, деревенскими голодранцами. Нас пугали, что, играя с ними, мы обязательно подцепим дурную болезнь. Он имел в виду, разумеется, католиков. В те дни деревня стала прибежищем для многих протестантов. Скажи, это и сейчас так?

— Кажется, да, сэр. Теперь там новый землевладелец, он отстроил церковь и больше благоволит тем, кто придерживается протестантской веры. Католикам же приходится ходить к мессе в монастырь на острове, и они стараются при этом не привлекать к себе лишнего внимания.

— Все по-старому. Чем больше я слышу о ссорах и соперничестве между христианами, тем больше радуюсь, что надел тюрбан. — И, заметив недоумение Гектора, Хаким добавил: — Некоторые называют это «отуречиться».

Гектор все еще казался озадаченным.

— Я обратился в истинную веру, которую исповедовал Пророк Мухаммад — да благословит его Аллах и приветствует. Это было не столь уж трудное решение для того, у кого воспоминания о родном доме связаны только с холодом, сыростью да ломовой работой ради того, чтобы заплатить ренту какому-то неведомому землевладельцу. Конечно, я обратился не сразу. Сначала я служил человеку, купившему меня. Это был добрый хозяин.

Вдруг Гектор понял. Видимо, потрясение, вызванное всем случившимся, да еще удар по голове и страх за Элизабет затуманили его сознание, и он не смог сообразить очевидного: Хаким-мореход — пират. И пришел он, наверное, из какого-то пиратского государства Берберии, чьи суда разбойничают в Средиземном море и в прибрежных водах Атлантики. Они перехватывают и грабят корабли, а моряков продают в рабство. Кроме того, время от времени они совершают набеги на побережья и увозят местных жителей. Гектор сам себе удивлялся, как это до него сразу не дошло. Ведь несколько лет тому назад его отец принимал у себя местную знаменитость, викария из соседнего Митчелстауна, который прославился именно тем, что побывал в рабстве у пиратов. В конце концов викария выкупили, и теперь его очень охотно приглашали на званые обеды, чтобы послушать рассказы о пережитом. В тот вечер Гектору позволили остаться, и он запомнил высокого, изможденного человека с хриплым голосом, который описывал жизнь в невольничьих бараках. Гектор попытался вспомнить его имя. Оно было какое-то смешное, и кто-то даже скаламбурил насчет рыбки, попавшей в залив. Ну конечно же! Викария звали Девере Шпрот, а попал он, как заявил остряк, в плен к иноземному владыке по имени Бей, ну а «бей» по-английски — залив. К сожалению, его преподобие испортил шутку, сообщив с недовольным видом, что остроумец запутался в географии государств Берберии. Бей — это титул правителя государства Тунис, а он был узником правителя Алжира, титул которого — дей.

— Прошу тебя, во имя твоего Мухаммада, — взмолился Гектор, — позволь мне поговорить с сестрой, когда мы доберемся до места.

— Мы пробудем в море еще по меньшей мере неделю. — Хаким-мореход пристально взглянул на Гектора, и тот заметил, что глаза у пирата светло-серые, слишком светлые на темном от загара лице. — Теперь, когда ты знаешь, что у тебя будет возможность с ней поговорить, дашь ли ты мне слово, что за это время от тебя не будет никаких неприятностей?

Гектор кивнул.

— Хорошо, я прикажу снять с тебя оковы. И не хмурься понапрасну. Может быть, твоя жизнь сложится столь же благополучно, как моя, и ты станешь капитаном прекрасного корабля. А кроме того, за тебя дадут большую цену, если будешь ты светел лицом. — И, к удивлению Гектора, Хаким поднял блюдо с фруктами и сказал: — Вот, возьми-ка себе немного. Пусть эти плоды напоминают тебе, что ты, если захочешь, сможешь сделать свою жизнь столь же сладкой, как они.

Капитан что-то сказал младшему офицеру, тот вынул ключ и отомкнул наручники. После чего отвел Гектора обратно к люку и жестом велел спуститься в трюм. И снова над головой юноши раздался стук — клинья забили на место.

Он ждал, что его товарищи-пленники начнут расспрашивать, каково там, на палубе. Но большая часть их не обратили внимания на его возвращение. Они были равнодушны, словно смирились со своей судьбой. Кто-то бормотал молитву о спасении, повторяя ее снова и снова. То был звук, навевающий уныние, а в полутьме Гектор не видел, кто молится. Единственным, кто встрепенулся при его возвращении, был старый сумасшедший. Когда Гектор уселся на свое место, тот снова подполз к нему и прошептал:

— Это Алжир или Тунис?

— Не знаю. — Гектор даже вздрогнул, столь точен был вопрос старика.

— Только бы не Сали, — буркнул тот скорее себе, чем Гектору. — Говорят, худшее место из всех. Подземные камеры, где можно утонуть в жидком дерьме, а цепи такие тяжелые, что едва можно двигаться. Они говорили, мне очень повезло, что я попал в Алжир.

— Кто говорил и что значит «повезло»? — спросил Гектор, не понимая, о чем болтает его товарищ по несчастью.

В ответ он получил очередной хитрый взгляд.

— Хочешь поймать меня на лжи, да? На этот раз не получится, — хрипло проговорил впавший в детство старик и вдруг, вцепившись в руку юноши, свирепо прошипел: — Что тебе дали? Дай мне! Дай!

Гектор совсем забыл о полученных фруктах. Он полагал, что это оливки, хотя на ощупь они казались слишком липкими. Старик выхватил у него одну и сунул в рот. У него потекла слюна.

— Датоли, датоли, — с наслаждением проговорил он.

Гектор тоже попробовал. Это был самый сладкий плод, какой он когда-либо пробовал, — казалось, фрукт пропитан медом, а в середине была твердая косточка.

— Ты, значит, бывал в Алжире? — спросил он, пытаясь выяснить хоть что-нибудь о том, что их ждет.

— Конечно! Или не я пробыл там целых пять лет и даже больше? А потом они усомнились в историях, которые я должен был рассказывать.

Гектор совсем запутался — в словах старика не было никакого смысла.

— Я тебе верю. Просто я ничего не знаю и не понимаю.

— Клянусь, все эти пять лет я был рабом бейлика, в основном работал в каменоломнях, но иногда на дамбе в гавани. И я не отказался от своей веры — о нет, ни за что! — хотя другие отказывались. Меня били, но я устоял. Но то, что случилось потом, было еще большей жестокостью.

— Что может быть хуже рабства? И кто такой бейлик?

Старик пропустил вопрос мимо ушей. Он довел себя до неистовства. Костлявые пальцы впились в руку Гектора.

— Они меня купили и обращались со мной, как с дерьмом, — прошипел он.

— Ты говоришь об алжирцах?

— Нет. Нет. Лицемерные святоши, они выкупили меня и решили, что я их вещь. Они выставляли меня напоказ, меня и дюжину других. Как обезьян, на потеху людям. Заставляли нас надевать нашу старую невольничью одежду, красную шапку и тонкий халат, так что мы все дрожали от холода. Заставляли нас стоять в повозках, вопить, потрясать нашими цепями и рассказывать о наших горестях. Так было, пока мы им не надоели. Тогда они прогнали нас без гроша в кармане. И я вернулся в море — это единственное ремесло, которое я знаю, и вот, меня схватили во второй раз.

Он захихикал и пошел, шаркая, обратно в свой угол, где снова исполнил странную пантомиму, укладываясь на жесткие доски с нарочитой предосторожностью. И отвернулся.

— Глупый старый болтун. Не верь ни единому слову из его бредней. Он шарлатан. — Это угрюмое замечание исходило от толстяка, похожего на купца, в парике и в дорогой, но сильно замаранной одежде. Очевидно, он слышал рассказ старика. — Таких ловкачей немало, ходят и врут, будто были в плену у мавров, и просят подаяния. Все мошенники.

— Но он говорил, что их «выставляли напоказ»? О чем это он? — Гектору как-то сразу не понравился этот человек.

— Так поступают редемптористы.[1] Эти филантропы собирают деньги, чтобы выкупать рабов из Берберии, а по возвращении возят несчастных по всей стране, выставляя их напоказ для того, чтобы народ видел, какие тяготы те претерпели. Они это делают, чтобы подвигнуть людей расстаться со своими денежками, а выручку пустить на выкуп новых рабов. — Он многозначительно посмотрел на Гектора. — Но кто скажет, куда уходит львиная доля этих денег? Я лично знаком с одним человеком из Сити, посредником, который занимается выкупом, и он связан с евреями, посредниками со стороны мавров. Мой друг преуспевает в этом деле, и поэтому я уверен, что недолго пробуду в Берберии. Как только мне удастся послать весточку моему другу, он сделает все, чтобы меня поскорее выкупили. И я вернусь домой к жене и детям.

— А что будет, — Гектор едва не сказал «с остальными», — если этого не случится?

Самодовольное себялюбие купца ему претило.

— Все зависит от того, что вы можете предложить. Если у вас есть деньги или влияние, или и то и другое, то вы недолго пробудете у мавров. Тем, у кого нет ни того ни другого, придется набраться терпения. Всякий народ, называющий себя христианским, рано или поздно попытается выкупить своих соотечественников, если на то найдутся деньги.

— А как вы сами здесь оказались?

— Меня зовут Джошуа Ньюленд, я торгую шелком и бархатом в Лондоне. Меня схватили на пути в Ирландию. Некто в Корке стал некредитоспособен, и ему срочно понадобилось продать груз полотна по дешевке. Я решил опередить конкурентов. Поэтому нанял рыбачье судно и отправился туда, но, на мое несчастье, нас захватили эти пираты-безбожники, а вместе со всей командой забрали и меня. Вместе с вон теми. — Он указал на людей, что недавно толпились у корзины с хлебом, а теперь сгрудились в дальнем углу. — Как видите, они держатся вместе. Они принадлежат совсем к другому классу, чем я, как и все эти простолюдины. — И он указал на жалкую горстку деревенских. Очевидно, Гектора он не причислял к их компании.

— Нас всех схватили одновременно, — ответил Гектор, стараясь говорить спокойно. Джошуа Ньюленд был самодовольным ничтожеством, об этом свидетельствовало каждое его слово. — На нашу деревню совершили набег.

Судя по всему, купец был ошарашен, хотя и не проникся сочувствием.

— Я думал, что такого больше не бывает. Когда-то пираты были очень дерзки. Они осаждали наши побережья, и это продолжалось до тех пор, пока королевский флот не начал патрулировать прибрежные воды. Теперь пираты ограничиваются тем, что захватывают суда в море, грабят грузы и берут в плен корабельщиков. Воистину я не предпринял бы этой поездки по морю, если бы его величество не заключил договор с государствами Берберии. Судя по сообщениям, мусульмане обещали не причинять вред английским кораблям. Никогда нельзя доверять ни мусульманам, ни маврам, это ненадежные люди. Или, может быть, они решили, что король Англии не станет чрезмерно беспокоиться о своих ирландских подданных, потому что незачем особенно беспокоиться о папистах.

Гектор ничего не ответил. Торговец просто выразил позицию короля и его лондонских министров. Для них Ирландия, хотя и входила в состав королевства, была неспокойной страной, населенной буйными, неудобными и потенциально неверными подданными, особенно если они были последователями римской церкви. Гектор попытался вообразить реакцию Ньюленда, если бы ему сказали, что капитан пиратов, держащий его в плену, был ирландским отступником, который теперь плавает под мусульманским флагом.

## Глава 3

Гектор, будучи от природы умен и любознателен, в течение нескольких следующих дней завязал дружбу с одним из моряков, захваченных вместе с Ньюлендом. Моряк был родом из Девона, звали его Френсис Дентон, и, даже очутившись в плену, он выказывал замечательную невозмутимость. Всякий раз, когда узников небольшими группкам выводили из трюма на прогулку, они с Дентоном оказывались на палубе одновременно.

— Корабль, на котором мы сейчас плывем, — стесняясь, спросил Гектор у моряка, — он похож чем-то на те, на которых вы плавали?

Дентон повернулся к юноше, и Гектора поразило сходство между этим жителем Девона и тем пиратом, который водил его на встречу с Хакимом-мореходом. Оба были кряжисты и мускулисты, оба свободно себя чувствовали на качающейся палубе, и взгляд у обоих был умудрено спокойный. Обветренное загорелое лицо Дентона цветом почти не отличалось от смуглого лица пирата.

— Нет никакой разницы, — ответил Дентон неторопливо, мягко растягивая слова. — Это такой же парусник, как и всякий другой.

— И вы смогли бы вести этот корабль не хуже, чем нынешние его хозяева? — спросил Гектор, на которого уверенность собеседника произвела сильное впечатление.

Моряк презрительно фыркнул.

— Лучше. Парень, который торчит на мостике, идет слишком крутым бейдевиндом.

— Что значит «крутой бейдевинд»?

— Это значит, что он ведет корабль слишком против ветра. А это замедляет ход.

— А кто тот парень, который «торчит на мостике»?

— Всего-навсего рулевой.

— Интересно, смогу ли я когда-нибудь выучить все морские термины, не говоря уже о том, чтобы управлять таким судном?

— Кому-то корабельная наука дается сразу, — небрежно бросил моряк. — А кому этакая сноровка не дана, тот тоже может научиться — со временем. Зато редко кто может указать рулевому, каким курсом идти, или умеет читать по звездам и указать точное место высадки на чужом берегу, где сам никогда не бывал. Вот за таким человеком команда всегда пойдет.

— Вы имеете в виду навигатора?

— Именно так. Всякий дурень скажет вам, что мы шли на юг с тех пор, как оставили берег Ирландии, а позавчера мы взяли курс, я так думаю, ближе к восточному. Об этом легко судить по солнцу да еще по тому, что с каждой ночью в трюме становится все жарче. Сдается мне, что мы прошли по меньшей мере четыре сотни миль и теперь находимся где-то у берегов Африки.

Гектор заговорил о том, что все время исподволь его мучило:

— Однажды в детстве мне довелось слышать рассказ человека, который побывал в плену у пиратов. Он говорил, что узников заставляли работать как рабов на галерах — грести веслами. Но я не вижу здесь никаких весел.

— Это парусное судно, а не галера, — ответил моряк. — Это даже не галеас, у которого есть и весла, и парус. В открытом море галера бесполезна. Грести в волну невозможно, да и расстояния слишком велики. Чем будешь кормить команду, коль припасов хватит не больше чем на несколько дней? Вдали от суши лучше довериться ветру. Что и говорить, этот корабль отлично подходит для своей цели, а цель эта — пиратство.

— А как насчет встречи с другим кораблем? Есть ли шанс, что нас кто-нибудь освободит?

— Оно, конечно, встретить мы можем, другое дело — станут ли нас спасать? Прежде всего, вон там наш напарник. — Дентон кивком указал на второй пиратский корабль, видимый в полумиле в стороне. — Коль скоро два корабля идут вместе, к ним лучше не приближаться — а вдруг враги? Они могут напасть на чужака. А если мы разойдемся и каждому придется идти в одиночку, тогда кто может сказать, что этот корабль — пиратский? Если команда постарается укрыть вот эти несколько орудий, такое судно запросто может оказаться как торговым, так и пиратским. Спусти эти вымпелы и то зеленое знамя, подними чьи-то другие цвета, и вот ты такой же датчанин, или француз, или бранденбуржец, или мусульманин. Потому корабли избегают друг друга, встречаясь в море, а иначе бед не оберешься.

* * *

На следующий день к вечеру выяснилось, что Дентон был не совсем прав. Пленники были на прогулке на палубе, когда с топа мачты заметили вдалеке какой-то парус. Гектор успел отметить, что Хаким-мореход, не отрываясь, смотрит в сторону приближающегося судна, а затем пленников поспешно загнали обратно в трюм и заперли. Дентон с нижней ступеньки трапа прислушивался, склонив голову набок. Раздался визг канатов, бегущих через деревянные клюзы.

— Вот те на! На полном ходу берут топсель, — заметил он.

Вскоре после этого раздался топот ног, бегущих на корму.

— Хотят отдать бизань. Тянут.

— Что это значит? — шепотом спросил Гектор.

— Замедляют ход, ждут, когда второй корабль догонит нас, — объяснил Дентон.

Гектор и сам чувствовал, что движение судна изменилось. Прежде оно шло с креном, теперь выровнялось и тихо покачивалось на волнах.

Дентон сел, прислонившись к борту.

— Не спеши, малый, — сказал он. — Пройдет некоторое время, прежде чем тот корабль поравняется с нами, по меньшей мере три-четыре часа.

— Как вы думает, кто это?

— Понятия не имею. Но предполагаю, что наш капитан — хитрюга. Наверняка притворится, что он — дружественный корабль, поднимет какой-нибудь подходящий флаг и подождет, пока гость не подойдет достаточно близко, а потом сам приблизится и возьмет его на абордаж. Застанет врасплох.

— И не будет обстреливать?

— Пират пользуется пушками только в крайнем случае. Зачем ему портить свою же добычу? Лучше стать борт к борту и захватить чужака, бросив в атаку людей.

Другие узники тоже оживились, почуяв, что что-то происходит. Даже у самых отчаявшихся из деревенских жителей появилась надежда на спасение. Ньюленд, торговец тканями, громко спросил:

— Кто там, друг или враг, а?

Дентон молча пожал плечами.

Должно быть, прошло часа три — под палубой трудно было определить ход времени, — когда вдруг наверху раздался крик и узники услышали топот бегущих ног.

— Вот так так, — заметил Дентон. — Случилось что-то такое, чего не ждали.

Еще одна команда, после которой наверху запели рабочую песню с напористым мощным припевом.

— Снова ставят парус, и очень спешат, — отметил моряк.

Скоро трюмные узники снова услышали легкие удары волн в борта и почувствовали, что судно накренилось. Раздался отчетливый хлопок в отдалении, за которым последовало еще два.

— Пушки! — объявил Дентон.

На палубе снова закричали, но крики были перекрыты ответным грохотом пушки прямо над головами пленников. Судно содрогнулось.

— Дай Боже, чтобы в нас не попали. Если нас пустят ко дну, отсюда живыми мы не выберемся, — пробормотал Ньюленд, вдруг встревожившись.

Гектор посмотрел на деревенских. Их недавние надежды на спасение сменились страхом. Некоторые, крепко закрыв глаза, стояли на коленях, сжав руки в молчаливой мольбе.

— Что там происходит? — спросил он моряка-девонца.

Дентон напряженно прислушивался к шуму на палубе.

— Жаль, я не знаю их языка. Не поймешь, чего кричат. Но думаю, что погоня.

И снова Гектор пожалел, что ему не хватает морских знаний.

— Значит ли это, что мы за кем-то гонимся?

— Нет, погоня — это корабль, за которым гонятся.

— Господи, ниспошли нам спасение! — молил бочар. — Хвалите Господа за Его милосердие. Он, который видит всех нас! Давайте вместе помолимся за наше освобождение. — И забубнил псалом.

— Заткнись! — бросил Дентон. — Я пытаюсь расслышать, что происходит.

Бочар не обратил на него внимания, и его братья по вере в трюме начали плач, заглушивший все, кроме время от времени доносившегося издалека грохота орудийного огня, который становился все слабее и реже, пока вовсе не стих.

— Видать, мы оторвались, — проворчал Дентон, переместившийся на свое любимое место под щелью в обшивке, откуда можно было видеть небо. — Или нас потеряли в сумерках. Скоро совсем стемнеет.

Разочарованные узники расположились ко сну, с пустыми желудками, потому что впервые за все плавание никто не появился в люке с вечерней кормежкой.

— Давайте помолимся Господу, чтобы наши женщины и дети были благополучны, — сказал бочар, и Гектор, который, естественно, молча задавался вопросом, что могло случиться с Элизабет на втором корабле, стал тихо молиться за то, чтобы сестра уцелела, а потом попытался уснуть, свернувшись у переборки.

Он чувствовал себя совершенно беспомощным, а корабль Хакима-морехода шел к неведомой цели.

* * *

К полудню следующего дня узников так и не накормили, и они тщетно ждали ставшей уже привычной пищи — хлеба и маслин, когда вновь раздался оглушительный грохот орудийного огня. Однако на сей раз палила не одна пушка. Стреляла целая батарея, и очень близко. Орудия корабля тут же ответили, и над головами узников загремело. Внезапная лавина звуков довела старого безумца почти до бешенства. Он вскочил с места, где спал, и начал прыгать и выкрикивать какую-то бессмыслицу. Он выл и ревел, и ничто не могло его остановить. Снова раздался ужасающий гром пушек и ответный залп корабельных орудий. Странный запах проник в трюм — едко запахло порохом.

Вдруг крышка люка откинулась, и не один, а пятеро матросов сбежали вниз по трапу. Но не еду они принесли — они стали кричать и возбужденно жестикулировать, выгоняя узников наверх, на палубу. Ошеломленные и ничего не понимающие люди потащились по трапу. Тех, кто продолжал лежать или сидеть, поднимали на ноги и подталкивали. Гектор карабкался по ступеням вслед за грязными голыми ногами кого-то из деревенских; когда юноша выбрался на палубу, глазам его открылась картина, которую он запомнил навсегда.

Менее чем в сотне ярдов от корабельного борта на низком и скалистом островке возвышалась грозного вида крепость, сооруженная из огромных каменных блоков. Стены крепости представляли собой череду наклонных плоскостей, устроенных так, чтобы они отражали пушечные ядра. Парапет ее щетинился пушками, а из медного свода, что служил к тому же маяком, торчал высокий флагшток, на котором развевался огромный алый флаг. В середине этого флага имелось изображение руки, черной на красном фоне, держащей широколезвый меч, похожий на те, которыми были вооружены моряки на борту корабля Хакима-морехода. Гектор увидел, как белый дым извергся из жерла крепостного орудия, и мгновение спустя услышал грохот. Он вздрогнул, ожидая, что пушечное ядро пронзит остов судна. Но ничего не произошло. Тут он понял, что крепость выстрелом приветствует приближающийся корабль, а люди Хакима-морехода в ответ палят из своей пушки и радостно вопят.

Но что воистину изумило Гектора, так это город на берегу позади крепости. Ослепительно белый под полуденным солнцем, он поднимался вверх по склону крутой горы рядами тесно стоящих домов, образуя плотную треугольную массу. Плоские крыши домов были увенчаны балконными парапетами, а стены пронзены рядами маленьких арочных окон. Там и тут являлись бирюзовые или позолоченные купола и шпили высоких башен, а на самом верху этого треугольника, на вершине горы, виднелась группа построек, расположенных в виде спирали, и Гектор решил, что это цитадель. Слева, за пределами городской стены, возвышаясь на фоне неба, стоял еще один массивный замок, башенки которого были украшены и флагами. Парки и плодовые сады, разбитые по обеим сторонам на горных склонах, пышной зеленью обрамляли эту головокружительную картину. То был оплот пиратов.

Приветственные крики заставили взгляд вернуться назад, в гавань. Со стороны крепости, обращенной к морю, якорную стоянку защищал мол, воздвигнутый вдоль гребня рифа и тоже увенчанный парапетной стенкой с бойницами и платформами для орудий. На молу толпились горожане, вышедшие приветствовать корабль. Они кричали и махали руками, а небольшая группа музыкантов — три барабанщика и человек с инструментом, похожим на флейту, — исполняли какую-то дикую, пронзительную мелодию. Те зеваки, что стояли ближе к музыкантам, хлопали в лад, а некоторые из них кружились и приплясывали.

Кто-то из команды подтолкнул юношу, поставив в ряд, и теперь он стоял бок о бок с другими пленниками у поручня, лицом к толпе. Гектор понял, что он, как и все остальные, выставлен напоказ. Добыча удачливого пирата.


Еще несколько минут — и корабль обогнул дальний конец мола и впереди открылась якорная стоянка. Посреди рейда стояли на якоре четыре парусных судна, похожих на те, которыми командовал Хаким-мореход. Гектору бросилась в глаза дюжина кораблей в глубине гавани: их носы были привязаны к самому молу. Хотя ему никто ничего не сказал, он сам понял, что это такое. Низкие, глянцевитые, хищные, они напомнили юноше борзых, с которыми его отец со своими друзьями охотился в полях на зайцев. Он уже был готов спросить у Дентона, правильно ли он понял, что это — пиратские галеры, когда деревенский, стоявший рядом с ним, проговорил страдальчески:

— А где же второй корабль? Тот, что с нашими женщинами и детьми?

Потрясенный Гектор огляделся. И нигде не увидел судна, которое их сопровождало. Оно исчезло.

## Глава 4

В своей резиденции Сэмюел Мартин, английский консул в Алжире, услышал пушечную пальбу и подошел к окну. Имея немалый опыт, консул сразу понял причину всей этой суеты. Прищурившись, он глянул вниз, на гавань и, узнав корабль Хакима-морехода, вздохнул. Прибытие корсара означало, что у него появилась работа, но совсем не та работа, которая доставляла ему удовольствие. Мартин по своим склонностям и предпочтениям был торговцем. Куда с большим удовольствием он наблюдал из своего окна, как прибывают и отчаливают торговые суда, груженные честным товаром, на котором он надеялся зарабатывать себе на жизнь, когда первый раз приехал в Алжир десять лет назад. Но все вышло не так. Законная торговля между Англией и Алжиром расширялась, но алжирцы предпочитали зарабатывать деньги, захватывая людей ради выкупа или продажей награбленного, часто продавая товары обратно их изначальным владельцам. Вот почему население так радостно встречало в гавани Хакима-морехода и его головорезов.

Консул Мартин, маленький и деятельный человечек, часто задавался вопросом, имеет ли правительство в Лондоне какое-либо, хотя бы самое приблизительное представление о сложностях, которые возникают у представителя Англии в регентстве Берберия. Во-первых, он никогда в точности не знал, с кем придется иметь дело. Официально городом правил паша, назначенный турецким султаном в Истанбуле. Но Высокая Порта была слишком далеко, и на самом деле оказалось, что паша здесь не более чем номинальный правитель. Действительная власть, очевидно, принадлежала дею и его кабинету советников — дивану. Но и это было не так. Дей избирался янычарами, городской военной элитой турецкого происхождения. Янычары — здесь их именовали оджаками — были потомственными военными, но не подлежало сомнению, что у них, как правило, имелось и второе занятие — обычно они были купцами или владельцами разного рода недвижимости. И, конечно же, в политические интриги они вкладывали больше сил, чем в военную службу. Они слишком легко назначали и свергали своих деев, а убийство было их излюбленным способом избавления от правящего чиновника. За то время, что Мартин служил здесь консулом, были убиты три дея — двое отравлены и один удавлен. Консул знал, что диван обращает на него внимание, когда он дивану нужен, но лелеял надежду, что когда-нибудь сможет оказать влияние на нынешнего дея, пожилого оджака, к примеру, через его любимую жену, о которой говорили, что она англичанка. Это была рабыня, которая увлекла воображение старика и родила ему двоих детей. К несчастью, Мартин еще не был знаком с этой леди, но, по слухам, она отличалась такой же алчностью и продажностью, как и все во дворце.

Консул снова вздохнул. Будь прибывшее судно галерой, вернувшейся из короткого плавания по Средиземному морю, пленники на борту были бы скорее всего французами или генуэзцами, греками или испанцами, стало быть, не его заботой. Но Хаким-мореход, как известно, в своих рейдах ради захвата людей доходит до самого Английского канала. Недавно Мартин помог заключить договор между Лондоном и Алжиром, согласно которому алжирцы обещали ненападать на английские суда и на корабли с английской припиской. Но консул не был уверен, что Хаким-мореход станет выполнять этот договор. Так что будет лучше, если консул его величества установит, кто именно находится в списке пленников корсара. И если кто-то из пленников окажется подданным короля, тогда по долгу службы Мартину предстоит выяснить, кто они и какую цену за них предполагают получить. А лучше всего это сделать в тот момент, когда пленники только что сошли на берег, прежде чем они окажутся в руках разных владельцев или попадут в один из восьми «мешков» — невольничьих бараков.

Дома консул предпочитал ходить в просторном хлопчатом халате и шлепанцах — излюбленной одежде алжирских мавров — и находил таковое одеяние весьма разумным в столь жарком климате. Однако на людях он должен быть одет согласно своему рангу и титулу. Поэтому он позвал слугу, родом из Хэмпшира, который ждал последнего взноса из договоренного выкупа, и велел ему подготовить должное уличное одеяние — костюм из плотной ткани, состоящий из жилета, камзола и штанов до колен, а также накрахмаленную батистовую рубашку с оборками на груди и с кружевными манжетами и галстук.

Спустя полчаса, обливаясь потом в парадном платье, Мартин вышел на улицу. Его контора и жилье располагались в наиболее прохладной части здания, на верхнем из трех этажей. Спускаясь вниз, он проходил через комнаты, где ели и спали слуги, через общие спальни, занятые несколькими дюжинами пленников, теми, выкуп за которых ожидался вскоре, или теми, за кого частично уже заплатили, и, наконец, через складские помещения на первом этаже, где хранились товары, которыми он торговал, — в основном кожа, а также страусовые перья, привозимые издалека. Дюжий привратник, необходимое должностное лицо, в обязанности которого входило перехватывать незваных посетителей, открыл тяжелую, обитую гвоздями дверь. Мартин поправил только что причесанный парик и, ступая несколько неуверенно на двухдюймовых каблуках башмаков с пряжками, вышел на узкую улицу.

Шум и жара ошеломили его двойным ударом. Консульство располагалось на середине склона горы, и парадная дверь выходила прямо на главную улицу, которая пересекала весь город от порта до Казбы на верхнем конце. Нигде не превышая нескольких ярдов в ширину, эта улица между высокими домами с плоскими фасадами походила на жаркое ущелье. Выложенная потертыми каменными плитами, ее мостовая поднималась столь круто, что время от времени прерывалась короткими лестничными пролетами. К тому же она была главной торговой улицей — на ней располагались лавки и магазины, а также главный городской базар, так что идти по ней значило пробираться мимо прилавков и жуликоватых уличных торговцев, продающих все, от овощей до изделий из металла. Ослы со вьючными корзинами по бокам брели вверх и вниз по склону, вопили лоточники, водоносы стучали оловянными кружками по медным флягам, висящим на ремнях у них за спиной; медленно пробираясь сквозь густую толпу, консул в который раз задавался вопросом, не выйти ли ему в отставку и не вернуться ли в Англию. Сколько лет он терпит зной и шум Алжира и жульничество его обитателей! И вновь, уже в который раз, он сказал себе, что еще не настало время покинуть этот город. Цены на недвижимость в Англии растут такими темпами, что поместье, которое он столь страстно желает заполучить, пока ему не по карману.

На пристани Мартин обнаружил, что писцы дея уже сидят за столом, готовые внести новых пленников в городские списки. Старший регистратор был немного знаком ему, и Мартин отвесил чиновнику поклон — то был не более чем жест вежливости, который не может принести вреда, ибо алжирцы, даром что все они преступники, весьма ценят хорошие манеры. Обычная толпа праздношатающихся уже наблюдала за высадкой будущих рабов, отпуская замечания по поводу возможной цены каждого, а первую партию уже доставили на берег на лодке. Мартин заметил, с каким испугом и растерянностью смотрят эти бедняги на странный мир, в который их забросила судьба. Консул с грустью отметил, что вновь прибывшие слишком светлокожи, чтобы быть итальянцами или испанцами, и предположил, что это голландцы или англичане. Единственный пленник, который выказывал разумный интерес к окружающему, был красивый черноволосый молодой человек лет двадцати. Он вертел головой, явно кого-то ища. И был, по всей видимости, взволнован. Еще один — низкорослый толстяк в парике — держался слегка в стороне от товарищей-узников, всем своим видом стараясь показать, что он им не чета и ему не подобает находиться в их обществе. Каждым движением этот человек сообщал своим захватчикам, что за него стоит запросить более высокий выкуп. «Понимает ли он это?», — подумал Мартин.

Консул подошел ближе к столу. Помощник регистратора — грек-невольник, который, по сведениям Мартина, говорил по меньшей мере на восьми языках — задавал каждому пленнику одни и те же вопросы: имя, возраст, место рождения и род занятий. Мартин с трудом мог расслышать ответы за болтовней зевак, пока вдруг не настала уважительная тишина и все не повернулись в сторону гавани. На берег сходил сам капитан корсарского корабля. Консул был заинтригован. Видеть Хакима-морехода так близко — это было необычно. Хаким использовал те порты, которые его больше устраивали, и поэтому вполне мог отвезти пленников на продажу в Тунис, Сали или Триполи. Его с радостью встречали в любом месте Берберии, где бы он ни высадился, потому что он славился как самый удачливый из всех пиратских капитанов.

Хаким-мореход был в безупречно белом одеянии, отороченном золотой тесьмой, и в алом тюрбане, украшенном большим страусовым пером. В руке он держал легкую церемониальную трость с золотым набалдашником. Он взошел по ступеням, ведущим на берег, бодрым шагом совсем молодого человека, хотя Мартин знал, что корсару далеко за пятьдесят. Корсар подошел к регистратору и постоял немного у стола. «Очевидно, для того, — подумал Мартин, — чтобы дать почувствовать свое присутствие, тогда в подсчетах не будет ошибок». И тут Мартина кто-то окликнул:

— Вы, сэр, именно вы!

Толстяк в парике. Он, очевидно, узнал консула по европейскому платью.

— Прошу вас! Мое имя Джошуа Ньюленд. Я торговец тканями из Лондона. Мне нужно немедленно поговорить с представителем короля Англии.

— Я английский консул.

— Значит, счастливая встреча, — сказал Ньюленд, слегка отдуваясь из-за зноя и мгновенно напустив на себя важный тон. — Не будете ли вы так любезны послать сообщение с вашим наилучшим агентом, что Джошуа Ньюленд схвачен и желает связаться с мистером Сьюэллом с Биржевой улицы в Лондоне, чтобы побыстрее уладить это дело.

— В настоящее время я ничего не могу сделать, мистер Ньюленд, — спокойно ответил консул. — Я присутствую здесь всего лишь в качестве наблюдателя. У турок имеется твердо установленный порядок, который следует соблюдать. Возможно, позднее, когда дей сделает свой выбор, я смогу оказать какую-либо помощь.

— Дей? Какое он имеет к этому отношение?

— Дей, мистер Ньюленд, является правителем Алжира и имеет право на свой барыш, или долю. Ему отходит каждый восьмой раб, к тому же дей имеет и другие преференции, такие как голые остовы всех захваченных кораблей. Завтра или, быть может, послезавтра, когда он сделает свой выбор, я снова вас увижу.

— Погодите… — торговец тканями хотел было продолжить, но внимание Мартина снова отвлекли.

Грек-невольник, помощник регистратора, хотел переговорить с ним.

— Ваша честь, — начал невольник, — мой хозяин велит сообщить вам, что большинство пленников — из Ирландии, один-два — англичане. Он желает знать, возьмете ли вы их на свое попечение.

— Пожалуйста, передай своему хозяину, что я подумаю об этом при условии, что он окажет мне любезность и обеспечит меня списком имен и прочих существенных подробностей. И дам ответ завтра…

Тут его прервали злобные крики и звук ударов. Поодаль на набережной группа рабов возилась с большим блоком плитняка, готовясь установить его в пролом в дамбе, ведущей к островной крепости. Массивный камень лежал на грубых санях, в которые, как ломовые лошади, были впряжены люди. Камень соскользнул с саней, опрокинулся набок, и надсмотрщик потерял терпение. Он изрыгал ругательства и размахивал кнутом. Рабы, впряженные в сани, не могли увернуться и вставали на четвереньки и приседали на корточки, пытаясь спастись от ударов. Прошло несколько минут, прежде чем надсмотрщик излил свой гнев, и за это время большая часть запряженных людей получила основательную порку. Мартин не раз бывал свидетелем подобных сцен. Большой мол в Алжире постоянно нуждался в починке, ответственность же за его состояние лежала на дее. И велика была вероятность того, что рабы, которым не повезет и которые попадут к дею, будут обречены на эту опасную и изнурительную работу.

Мартин еще раз любезно поклонился регистратору и пошел обратно вверх по склону, к своему консульству. Он уже обдумывал, каким способом лучше всего выкупить толстяка-торговца. Особых сложностей здесь не предвиделось. Этот господин прямо-таки лучился самоуверенностью человека, имеющего достаточно наличных денег, так что взятка, данная нужному чиновнику, вполне может избавить Ньюленда от сидения в «мешке». Вместо этого он будет отдан консулу на поруки сроком на три-четыре месяца, которых должно хватить для переговоров о выкупе. Другое дело ирландцы. Будь они протестанты, он еще сможет как-то помочь им, как помогал их товарищам по несчастью, англичанам или шотландцам. Он сможет обеспечить их кое-какими деньгами, которые, будучи правильно потрачены на взятки их тюремщикам, облегчат жизнь в тюрьме. Потом он востребует эту сумму у Лондона.

Но ежели эти ирландцы — паписты, его собственные денежки будут выброшены все равно что на ветер. Прижимистые бюрократы в Лондоне непременно подвергнут сомнению счета, и расходы никогда не будут возмещены. Мартин с раздражением вспомнил, что и жалованье ему задерживают вот уже три года. И все же он находится в лучшем положении, чем его коллега и порой соперник, несчастный испанский консул. Уже четыре года тот безуспешно пытался добиться выкупа одного испанского дворянина, которого держат узником в самых ужасных условиях. Этот пленник — кавалер благородного ордена рыцарей Святого Иоанна на Мальте, чьи корабли ведут непримиримую священную войну против мусульман. Корсары Берберии ненавидят рыцарей, и эти чувства взаимны. Алжирцы запросили столь огромную сумму за кавалера, что вряд ли его смогут освободить еще через несколько лет, если вообще освободят. Тем временем дей и его диван усиливают давление на испанского консула. Недавно на испанца и его местного переводчика напали на улице и избили. Теперь, боясь за свою жизнь, они почти не осмеливаются покидать консульство.

Мартин споткнулся о выступающий камень мостовой. Эта оплошность напомнила ему о весьма неприятном обстоятельстве — о том, что его ноги в модных башмаках на высоких каблуках стали распухать от жары. Ему не терпелось снова оказаться в халате и шлепанцах. Отложив дальнейшие размышления о пленниках, консул сосредоточился на крутом подъеме по склону горы.

## Глава 5

Гектор был не в себе. Ошеломленный исчезновением сестры, он едва замечал происходящее, покуда его заносили в список, и плохо спал в мрачной временной камере, куда на ночь поместили пленников. Снова и снова его терзали мысли о том, что могло случиться с Элизабет и как ему узнать об этом. Однако выяснить что-либо не было никакой возможности. С первым светом его и остальных пленников разбудили, и всех, босых, по-прежнему одетых в ту же самую грязную одежду, в которой их схватили, повели вверх, на гору, к большому зданию, которое Гектор ошибочно принимал за цитадель. На самом деле то была Казба, отчасти крепость, отчасти дворец. Во дворе людей выстроили в три ряда, и спустя какое-то время явился главный управляющий дея. Его сопровождали три человека, двое из которых, как позже узнал Гектор, были надсмотрщиками из невольничьих бараков, а один — еврей, опытный посредник-работорговец. Троица ходила взад и вперед между рядами, время от времени останавливаясь, чтобы посоветоваться друг с другом или осмотреть телосложение пленника. Гектор почувствовал себя животным на скотном рынке, когда один из надсмотрщиков ощупал мускулы на его руках, а потом ткнул в ребра концом палки. Наконец, когда осмотр закончился, еврей в своей черной шапочке и черном платье прошел между рядами и похлопал четырех человек по плечу. Среди них оказался и рослый молодой парень из деревенских, тот самый, что ходил на холмы резать торф. Когда этих четверых увели стражники, Гектор услышал, как седобородый безумец, стоявший рядом с ним, пробормотал себе под нос:

— Бейлик, бедолаги.

Старик пребывал в состоянии просветления, поскольку, судя по всему, помнил, кто такой Гектор, и сообщил, что его самого зовут Симеоном.

— Ты заметил, да? — спросил он у молодого человека. — Они забрали сильных. Тебе повезло, что тебя не взяли. Наверное, ты слишком тощий… или слишком красивый, — и он хрипло рассмеялся. — Понимаешь, это Алжир. Они держат своих хорошеньких мальчиков при себе, в доме, и не посылают их на работы, как остальных рабов.

От зноя у Гектора кружилась голова.

— Что с нами будет теперь? — спросил он.

— Думаю, отведут на бадестан, — ответил Симеон.

Бадестан оказался открытой площадью возле главного входа Казбы. Здесь уже собралась большая толпа алжирцев, и прежде чем Гектор успел понять, что происходит, какой-то старик чуть ли не по-дружески взял его за руку и повел по площади. Сделав несколько шагов, Гектор понял, что человек, ведущий его, — аукционист. Кто-то из толпы что-то выкрикнул. Старик остановился, потом стянул рубашку с плеч Гектора, так что всем стал виден обнаженный торс юноши. Еще несколько шагов, и когда из толпы раздался новый выкрик, старик достал тонкую гибкую трость, и к потрясению Гектора, с силой ударил его по лодыжкам. От боли Гектор подпрыгнул. Не успел он приземлиться, как аукционист повторил удар уже с другой стороны, так что Гектору пришлось подпрыгнуть и повернуться в воздухе. Еще два раза за время кружения по площади трость заставляла его подпрыгивать и вертеться. Потом аукционист начал распевать — наверное, это был зазыв, потому что из толпы послышались ответные возгласы, и Гектор решил, что предлагают цену. Цена достигла предела, и аукционист пропел, похоже, последний зазыв, когда какой-то величественного вида турок вышел из толпы и направился к Гектору. Это явно был человек знатный, одетый в пурпурный богато вышитый халат, препоясанный кушаком, из-за которого выглядывала серебряная рукоять прекрасного кинжала. На голове высокая войлочная шапка, украшенная брошью с драгоценными камнями. Он что-то тихо сказал аукционисту, а тот наложил свою жилистую руку на подбородок Гектору и, крепко сжав, потянул вниз, так что Гектор невольно открыл рот. Турок заглянул ему в рот и, видимо, остался доволен осмотром. Он пробормотал что-то аукционисту, и тот немедленно отвел Гектора обратно к его товарищам.

— Я же сообщил им, сколько мне лет, — проворчал Гектор Симеону. — Зачем же в зубы смотреть?

В ответ Симеон ухмыльнулся.

— Ему не твой возраст интересен, а в каком состоянии у тебя зубы. — Продолжая ухмыляться, седобородый открыл свой рот и торжественно ткнул пальцем в свои зубы. Те немногие, что там еще имелись, были бурыми и гнилыми. — Такими вот не пожуешь, — с гордостью проговорил он. — Толку от меня никакого. Я уже свое отработал.

— А где ты работал, старик? — спросил Гектор, которому уже надоели недомолвки Симеона.

Безумец усмехнулся:

— Скоро сам узнаешь.

И больше не сказал ни слова.

Гектор поглядел на роскошно одетого покупателя. Теперь тот заинтересовался моряком Дентоном и снова разговаривал с аукционистом, а тем временем стражники пинками вновь заставили пленников выстроиться. Те, на ком еще были рубахи и блузы, сняли их, обнажившись до пояса. Тогда аукционист прошел вдоль ряда, в сопровождении слуги, имевшего в руках глиняный горшок и маленькую кисточку. Аукционист останавливался перед каждым пленником, сверялся со списком, а потом говорил что-то слуге, и тот делал шаг вперед. Он окунал кисточку в горшок и охрой наносил пометки на грудь пленника. Посмотрев на письмена, которые уже высохли на его груди, Гектор решил, что это цифры или буквы, но что они означают — цену или его номер, он не понял.

* * *

Предводитель галер Тургут не собирался в это утро на бадестан, однако его старшая жена намекнула, что было бы неплохо, если бы он убрался из дома, тогда она прикажет слугам как следует прибраться в его кабинете. Как всегда, в весьма искусных выражениях она дала понять, что Тургут слишком много времени проводит за изучением своих дурно пахнущих книг и карт, и не лучше ли ему встретиться с друзьями и побеседовать за кофе и трубкой табака. Само то, что предводитель галер в эту пору, в последнюю неделю июля, оказался в Алжире, было воистину странно. Обычно он находился в это время в море, в плавании. Однако лето в этом году выдалось необычным, равно как и напряженным. Месяцем раньше галера Тургута «Иззет Дария» — «Слава моря» — весьма скверно прохудилась. Когда ее привели на ремонт, корабельные плотники обнаружили в обшивке три или даже четыре места, где дерево было сильно источено червями и где требовался серьезный ремонт. Алжирским верфям постоянно не хватало дерева — лесов поблизости не было, — и владелец сказал, что за деревом нужной длины придется послать, возможно, даже в Ливан.

— Эти неверные шайтаны с Мальты совсем спятили, — предостерег он. — В прежние годы я мог доставить груз на нейтральном судне. Но сейчас эти фанатики грабят все, что плавает. И даже если мне удастся найти грузовой корабль, цена будет просто непомерная.

И он бросил на Тургута взгляд, ясно говоривший, что давно пора предводителю заиметь новую галеру, а не пытаться залатать старую.

Однако Тургут любил «Славу моря» и не хотел ее бросать. Он признавал, что судно старомодно, что им тяжело управлять и что оно излишне разукрашено. Но ведь и он сам немного походил на свой корабль — старомодный и верный своим привычкам. Его друзья всегда говорили, что он живет прошлым и что ему следует идти в ногу со временем. Они ссылались на пример Хакима-морехода. Хаким, указывали они, весьма предусмотрительно сменил весельный корабль на парусный, на котором и ходить можно куда дальше, и оставаться в открытом море неделями. Преимущества были очевидны, если судить по добыче, которую привозил Хаким — к примеру, недавняя партия рабов. «Но, — подумал Тургут, — Хаким, кроме того, наделен удивительной удачливостью. Хаким всегда оказывается в нужное время в нужном месте, где его ждет добыча, а он, предводитель галер, может торчать на „перекрестке“, как неверные называют место, где пересекаются морские пути, и не увидеть ни единого паруса за несколько дней». Нет, успокоил себя Тургут, он предпочитает держаться старых обычаев, ибо именно они возвысили его до звания предводителя. Это звание со всеми его преимуществами признанного главы всех корсаров Алжира даровал ему не дей, не диван, не интриганы-оджаки. У корсаров Алжира есть собственная гильдия, тайфа, собрание которой избирает вожака, однако имя того, кого до́лжно избрать, называет сам султан. Он назвал имя Тургута в знак признания заслуг его семьи, всегда служившей во флоте султана, ибо отец Тургута командовал военной галерой, а его самый прославленный предок, двоюродный дядя Пири, был предводителем всего турецкого флота.

Тургут тогда, получив эту новость, был и горд, и несколько встревожен. В то время он жил в столице империи и знал, что обеим его женам не захочется уезжать. Но о том, чтобы отклонить такую честь, не могло быть и речи. Воля султана священна. Так что Тургут сдал внаем дворец на берегу Босфора, издавна принадлежавший его семье, уложил вещи, простился с другими придворными и отплыл в Берберию со всей семьей и свитой на борту почтенной «Славы моря».

Конечно, Алжир показался им совершенным захолустьем по сравнению с утонченностью Константинополя. Но он и его семья сделали все возможное, чтобы приспособиться к здешней жизни. Он намеренно держался в стороне от местной политики и, как мог, старался быть примером для других капитанов, напоминая им о старых обычаях. Вот почему он по-прежнему носил одежду изысканную — широкие шаровары, великолепную безрукавку, халат и высокую войлочную шапку, украшенную брошью, каковую получил лично из рук Султана Султанов, Хана Ханов, Предводителя Верных и Наместника Пророка, Повелителя Вселенной.

Он не собирался покупать рабов на бадестане, пока на глаза ему не попался темноволосый юноша. Что-то во внешности этого молодого человека говорило, что когда-нибудь он станет сообразительным скривано, как здесь называют писцов, а будь он чуть помоложе, возможно, даже кучеком, хотя у самого Тургута никогда не хватало времени на этих искусных мальчиков-танцовщиков с их прелестями. И Тургут, повинуясь наитию, купил этого темноволосого, а потом — уж если купил одного, вполне естественным казалось купить и второго. Он вступил в торг за второго раба, потому что тот, вне всяких сомнений, был моряком. Тургут мог узнать моряка среди людей любой национальности, будь то турок или сириец, араб или русский, и чуял, что вторая покупка куда более оправданна. «Слава моря» была галерой, но у нее имелось и два огромных треугольных паруса, и на ней требовались люди, умеющие обращаться с парусами. Больше того, если очень повезет и окажется, что этот новоприобретенный ко всему прочему обладает еще и навыками корабельного плотника, от раба будет прямая выгода. В Алжире не хватает не только хорошего леса. Больше половины рабочих на галерных верфях — иноземцы, многие из них — рабы, и если новоприобретенный умеет пилить, тесать и пригонять брус, от него будет польза и в шлюпочной мастерской. Можно будет одалживать своего раба за поденную плату или вычесть стоимость его труда из окончательного счета за починку «Славы моря».

Для завершения сделки Тургут отправился вслед за пленниками на двор дворца дея. Там происходила заключительная часть торгов. Аукцион повторялся снова. Каждого раба заставляли встать на колоду и выкрикивали цену, начертанную у него на груди. Согласно обычаям, дей имел право купить человека за эту сумму, если первоначальный покупатель не увеличит свою цену. Тургут заметил, как всколыхнулась толпа зрителей, когда на колоде оказался белокожий толстяк. Для работника он был слишком дрябл и дебел, но уже первая цена на бадестане оказалась немалой, восемь сотен песо в испанской монете, или почти полторы тысячи алжирских пиастров. Интересно, не вызнал ли кто-нибудь тайком, в чем состоит ценность этого человека. Торгуя невольника, следует знать, что делаешь. Особенно если продается кто-то, достойный выкупа. В таких случаях торговля становится жаркой, обе стороны рассчитывают, сколько денег можно будет вытянуть из семьи и друзей неверного. Поэтому в ходу такая уловка: когда узников высаживают на берег, в их ряды внедряют осведомителей, которые делают вид, будто попали в такое же трудное положение. Они сходятся с вновь прибывшими и, улучив момент, когда тот или иной пленник впадает в полное уныние, выведывают подробности — какой собственностью те владеют на родине, насколько высокое положение занимают их семьи и какое влияние могут они оказать на свое правительство. Обо всем об этом затем доносят, и это сказывается на ценах на аукционе дея. В данном случае толстяк, очевидно, был англичанином, потому что именно драгоман — переводчик английского консула — отстаивал изначальную цену, а когда представитель дея, повысив ставку всего на пятьсот пиастров, вышел из игры, Тургут решил, что драгоман попросту дал взятку дею, чтобы в результате торгов толстяк был передан под опеку консула.

Торговаться за последнюю цену черноволосого юноши Тургуту, считай, и не пришлось. Тот казался слишком тонким в кости для того, чтобы использовать его как простого работника, да к тому же в городе был избыток рабов. Посему последняя цена в двести пиастров была вполне разумной, как и сумма в двести пятьдесят песо, которую пришлось заплатить за моряка, чье имя, судя по списку аукциониста, было Дентон. Если этот Дентон окажется корабельным плотником, то, по подсчетам Тургута, он будет приносить по шесть песо ежемесячно за работу на верфи.

Тургут выходил из Казбы вполне довольный своими покупками, когда столкнулся с человеком, избегать которого пытался несколько последних недель — с казнаджи, городским казначеем. Вот неудача! За Тургутом числилась недоимка по налогу с добычи, взятой еще тогда, когда его корабль был годен для плавания. Нет, предводитель галер не сомневался, что эта встреча — не случайность, потому что по обеим сторонам казнаджи шли два оджака, препоясанные, как положено, красными кушаками с ятаганами — церемониальными клинками. Эти оджаки, как очень хорошо сознавал Тургут, будут официальными свидетелями любого разговора.

— Поздравляю, эфенди, — пробормотал сборщик налогов после обычных любезностей и славиц падишаху. — Насколько я понял, вы купили двух прекрасных рабов. Желаю, чтобы они хорошо вам служили.

— Благодарю вас, — ответил Тургут. — Я постараюсь, чтобы от них была польза.

— Значит, ваш корабль будет скоро готов?

Казнаджи прекрасно знал, что «Слава моря» простоит на починке еще не меньше месяца, а покуда корабль стоит на берегу, у Тургута не будет никаких доходов и очень много трат, не последняя из которых — растущая стоимость самого ремонта. Быть предводителем галер — большая честь, но, на беду, жалования она не дает. Походы за добычей, корсо, — единственный способ для капитана, как и для его команды, заработать на жизнь. Подчиненные Тургуту начальники и свободные гребцы — примерно половина от общего числа — давно уже ушли от него и поступили на другие галеры. Гребцы-невольники принадлежали подрядчику, и Тургуту пришлось преждевременно разорвать договор. К несчастью, этим самым обиженным подрядчиком был все тот же казнаджи.

— Иншалла, мой корабль скоро будет на плаву, — спокойно ответил Тургут, сочтя за благо заплатить за небольшую отсрочку щедрым жестом, хотя сейчас это было ему не по средствам. — Вот два раба, которыми вы восхищаетесь. Не возьмете ли одного из них на время? Это доставит мне удовольствие.

Казнаджи поднял руку легким изящным жестом, принимая дар. Он получил то, что хотел, — возмещение за разорванный договор о найме. Когда предводитель галер разорится, что непременно произойдет, если древняя галера не будет отремонтирована в срок, этот раб без лишних проволочек станет его собственностью.

В глубине души казнаджи презирал Тургута. Он полагал, что этот человек слишком старомоден и считает себя выше алжирцев, поскольку явился из сераля, от султанского двора, и что одного из рабов, юного и черноволосого, он купил для любовных наслаждений. Забавно будет еще больше унизить предводителя, подвергнув этого юного красавчика жестокому обращению.

— Вы очень добры. Я восхищен вашей щедростью, и воистину это нелегкий выбор. С вашего разрешения я выбираю темноволосого. Однако с моей стороны нехорошо было бы использовать его в моем хозяйстве, так что я отдам его городу. Пусть бейлик направит его на общественные работы.

Он поклонился и пошел дальше, очень довольный результатом этой встречи — лучшего и не пожелаешь.

* * *

По дороге домой после столь неудачной встречи с казнаджи Тургут сообразил, что ему надобно сделать, чтобы вернуть себе обычное хорошее расположение духа. Занимаемый им дом был одной из привилегий, предоставленных званием предводителя галер. Четырехэтажный этот дом располагался почти в самой высокой точке города, откуда открывался великолепный вид на гавань и море. Дабы в полной мере использовать таковое расположение, Тургут велел разбить на плоской крыше сад. Слуги натаскали сотни корзин земли и устроили цветочные клумбы. Там же были высажены отборные сладко пахнущие кусты, а дюжина деревьев, растущих в больших кадках, затеняла то место, где Тургут любил сидеть, скрестив ноги, созерцая открывающийся внизу вид и слушая далекие звуки города. И вот, добравшись до сада на крыше, он велел принести свой любимый ковер. Это был ушак, старомодный анатолийский ковер, при изготовлении которого узелки завязывались на турецкий манер. По мнению Тургута, новейшие вошедшие в моду узоры, изобилующие тюльпанами, гиацинтами и розами, были слишком яркими, хотя он не мог не признать, что персидская манера завязывать узелки сообщала им более мягкую, более бархатистую поверхность. Но только ковер-ушак с узором из повторяющихся звезд годился для того, чтобы на нем стояла драгоценность Тургута, его китаб-и-бахрия.

Он терпеливо ждал, пока управляющий принесет украшенную прекрасной резьбой подставку, а потом и саму книгу. Тургут посмотрел на ее обложку и позволил себе несколько мгновений предвкушения, прежде чем открыть ее и насладиться содержанием. Конечно, существовали и другие варианты «Книги морского знания», как ее называют неверные. Разумеется, самым роскошным из всех существующих экземпляров владеет падишах — тот фолиант приготовили и расписали специально для Султана Султанов. Но экземпляр, лежащий сейчас перед Тургутом, был единственным в своем роде. Изготовленная полторы сотни лет назад предком Тургута, несравненным Пири-мореходом, книга карт морей и берегов с прилагаемым к ней собранием заметок о хождении под парусами передавалась в его роду вот уже шесть поколений. Это был неистощимый источник, из которого черпались все остальные версии книги.

Тургут подался вперед и открыл книгу наугад. Он знал на память каждую страницу, но всегда приходил в восторг от прозорливости человека, создавшего такую книгу. «Аллах не даровал возможности показать на одной карте все вышеупомянутые места, такие как гавани и воды у берегов Средиземного моря и рифы и мели в оных, — прочел он. — Посему знатоки сей науки начертали то, что они именуют „двух-частной картой“, с соответствующими мерными шкалами в милях, и начертано сие на едином пергаменте».

«Вот в чем заключен гений моего предка», — подумал Тургут. Человек, написавший эти слова, превосходил и верховного флотоводца султана, и великого военачальника. Он, кроме того, обладал любознательностью и прозорливостью, необходимыми, чтобы учиться и познавать, и щедростью, необходимой, чтобы дарить свои знания другим.

Тургут аккуратно развязал шелковые ленточки приложенной к «Книге» папки. Она содержала совершенно особую карту, также изготовленную Пири, карту куда более точную, поскольку в ней сводилось воедино все, что флотоводец смог узнать об огромном западном океане за проливом, разделяющим Испанию и Ифрикию. Эта карта изображала земли, лежащие далеко, очень далеко на заходе солнца, места, где никогда не бывал ни сам верховный флотоводец, ни предводитель галер, но о которых они знали понаслышке. Много лет Пири посвятил сбору и сопоставлению сведений, записанных в документах и судовых книгах неверных, как и в книгах мавров, чтобы составить эту карту, первую среди ей подобных во владениях падишаха, карту, которую копировали и которой восхищались во многих странах.

Тургут выбрал типичный комментарий, написанный аккуратным почерком флотоводца рядом с рисунком фантастического вида зверя, обитающего на западном побережье Ифрикии. «В этой стране, видимо, существуют беловолосые чудовища такого вида, и также быки с шестью рогами. Португальские неверные пишут об этом на своих картах». Тургут откинулся назад и задумался. Эти слова были начертаны полтора века назад, и уже тогда неверные показывали признаки превосходства над правоверными в знаниях о море и мореходстве. Как это могло случиться? Когда он смотрит в ночное небо, высматривая звезды, по которым моряки определяют направление в открытом море, он называет их имена, которые дали правоверные, ибо именно мавры первыми поняли, как пользоваться звездами, чтобы находить дорогу ночами. Кое-кто говорит, что правоверные должны были сделать это, потому что они совершали хадж, преодолевая огромные пространства пустыни, и звезды указывали дорогу паломникам к святым местам. И сам Аллах в своей бесконечной мудрости поместил звезды на небе для этой цели. Но теперь именно неверные странствуют дальше всех и ориентируются по тем же звездам. Теперь они стоят на переднем краю знаний. Теперь именно неверные измышляют и строят лучшие морские корабли, даже здесь, в доках Алжира; картографы неверных создают самые лучшие карты; и неверные же проделали странствие вокруг земного шара.

Однако у Тургута была тайна, которой он никогда и ни с кем не делился: когда-нибудь он — и это будет великолепно — покажет всем, что правоверные по-прежнему обладают мастерством, которым Аллах наделил последователей Пророка. И тем самым придаст новый блеск наследственной славе своих предков. Пускай он, Тургут-мореход, возможно, никогда не сможет обогнуть земной шар, как неверные, не сможет исследовать дальние окраины западного моря, но у него есть средства и возможность расширить «Книгу морского знания», начало которой положил его предок, и это не менее важно. Вот почему всякий раз, выходя в море за добычей, он брал с собой записные книжки и кисти, вот почему делал записи о гаванях и якорных стоянках и зарисовывал береговые линии. Настанет день, если того пожелает Аллах, когда он приведет в порядок все эти записи и рисунки и создаст новую китаб-и-бахрия, обновит книгу, показав все изменения, которые имели место в Средиземном море со времен верховного флотоводца. Это будет его личный вклад в увековечивание памяти предка.

Слишком поздно Тургут стал сознавать всю необъятность стоящей перед ним задачи и теперь тревожился, что дело его жизни может ускользнуть из рук. По воле Аллаха у него не было сыновей, которые могли бы принять участие в великом деле, и с каждым проходящим годом он чувствовал, что бремя предков давит на его плечи все тяжелее. В общем, чтобы осмыслить все записи, привести в порядок множество набросков и перечертить начисто копии карт и планов, ему необходим был способный помощник. «И может быть, — подумал Тургут, — тот юноша, купленный сегодня, мог бы стать именно таким секретарем, который ему нужен. Это тоже был бы дар Аллаха».

Тургут склонил голову и закрыл глаза. Его губы шевелились в неслышной молитве, он молил Всемилосердного, Всемилостивейшего о даровании ему, Тургуту, долгих лет жизни, дабы их хватило для завершения задуманного, и чтобы зрение не покинуло его прежде того.

Тургут вздрогнул от озноба. Пока он грезил наяву, солнце опустилось за горы, и вечерний холод усилился. Он хлопнул в ладоши, призывая слугу, и взял китаб. Держа книгу на руках, как младенца, он спустился с крыши по лестнице, вошел в библиотеку и уложил книгу в шкатулку из кедрового дерева. Тем временем за его спиной слуга поместил в папку драгоценную карту морей и теперь стоял в ожидании, когда господин благополучно укроет ее покрывалом из темно-зеленого бархата. Тургут бросил последний взгляд на библиотеку, проверяя, все ли на своих местах, и гадая, есть ли какая-нибудь возможность вырвать черноволосого юношу из тисков казнаджи, прежде чем его погубит тяжкий рабский труд.

## Глава 6

Казнаджи немедля удовлетворил свою алчность. Какой-то слуга отделил Гектора от других невольников на дворе дворца дея и бодро повел его по узким городским улицам. Сбитый с толку Гектор спросил, куда его ведут, и сопровождающий в ответ повторил несколько раз:

— Баньо! Баньо! — и подтолкнул, чтобы юноша поторопился.

Некоторое время Гектор думал, что его ведут в баню мыться, потому что он был грязный. Но, подойдя к угрюмому каменному зданию, он сразу понял, что обманулся в своих ожиданиях. Здание казалось чем-то средним между тюрьмой и бараком, и от вони, исходящей из массивных распахнутых дверей, ему стало дурно. То было мерзкое сочетание запахов человеческих экскрементов, стряпни, копоти и немытых тел.

После недолгого ожидания к нему вышел стражник с выражением скуки на лице и отвел юношу в боковую комнату. Там кузнец надел ему на правую лодыжку железное кольцо, молотком забив смыкавшие его заклепки. Потом Гектора отвели в другую переднюю комнату, где брадобрей грубо обрил ему голову, затем — на склад одежды. Здесь у него отобрали платье и выдали охапку вещей — грубое одеяло, блузу и странный предмет одежды, который он поначалу принял за женскую нижнюю юбку. Имевшее очертания открытого мешка, оно было сшито в основании, где оставили две щели, через которые, как он решил, нужно продеть ноги, так что получились очень мешковатые штаны. Еще ему дали пару шлепанцев и красный колпак, а третий служащий записал его имя в книгу. Наконец его провели по длинному сводчатому коридору и вытолкали на открытый двор, образовавший центр огромного здания. И тут оставили в покое.

Гектор огляделся. Такого большого здания он никогда прежде не видел. Прямоугольный двор под открытым небом имел по меньшей мере пятьдесят шагов в длину и тридцать в ширину. С одной стороны по всей длине здания шла арочная колоннада, которая поддерживала галерею на втором этаже. Из темных углублений между арками доносились пьяное пение, ругань и крики. К его удивлению, из этого сумрака появился турецкий солдат, явно пьяный. Покачиваясь и спотыкаясь, он шел к воротам мимо нескольких изнуренных рабов, лежавших на земле или сидевших, прислонившись к стенам. Гектор, не зная, что делать дальше и куда идти, нерешительно двинулся по двору, прижимая к себе одеяло. В этом здании, очевидно, могли поместиться по крайней мере две тысячи обитателей, но оно казалась необычайно безлюдным. Не прошел Гектор и нескольких ярдов, как почувствовал на себе чей-то взгляд. Подняв голову, он увидел на галерее второго этажа какого-то человека, который, перегнувшись через перила, внимательно глядел на него. Незнакомец был средних лет, круглоголов, с темной густой шевелюрой. Половина его тела оставалась в тени, однако было ясно, сколь он огромен. Гектор остановился, и незнакомец поманил его к себе, а потом указал на угол двора, где имелась лестница, ведущая наверх. Радуясь, что получил хоть какие-то указания, Гектор направился к лестнице.


Наверху его ждали, и при ближайшем рассмотрении ему не понравилось то, что он увидел. Человек был в мешковатых штанах, просторном плаще, носил красную шапку и железное кольцо, которое, как уже понял Гектор, выдавало в нем товарища-раба. Но улыбка его была явно фальшивой.

— Бенвенуто, бенвенуто,[2] — сказал он, жестом указывая, что Гектор должен идти за ним.

Он провел Гектора по галерее, потом свернул вправо, и они оказались в помещении, которое явно служило общей спальней. Грубо сколоченные деревянные четырехъярусные койки стояли так тесно, что между ними можно было только протиснуться. Окон не было, свет и воздух проникали через открытую дверь. В комнате воняло потом. Все койки были пусты, за исключением одной, на которой под одеялом лежала фигура — Гектор принял ее за спящего или мертвого человека.

— Венга, венга,[3] — провожатый пробрался между койками в дальний конец комнаты и снова жестом позвал юношу.

Угол спальни был отгорожен длинным полотнищем на веревке. Человек отвел занавеску в сторону, пропуская Гектора вперед. Как только тот вошел, хозяин опустил занавес и, стоя у него за спиной, крепко прижал его руки к бокам. Гектор почувствовал, как небритая щека прижалась к его затылку, и горячее, зловонное дыхание ударило ему в ноздри. Он уронил свое одеяло и попытался высвободиться, но незнакомец держал его слишком крепко.

— Кальма, кальма,[4] — приговорил человек, толкая Гектора вперед, пока тот не уперся лицом в стену.

Брюхо незнакомца прижалось к спине юноши. Мгновение спустя нападающий запустил руку под рубашку Гектора, задрал ее кверху, а другой рукой стянул с него просторные штаны, спустив их до колен. Человек фыркал от возбуждения и похоти. Гектор с отвращением понял, что его хотят изнасиловать. Он рвался то в одну, то в другую сторону, пытаясь высвободиться, но все было напрасно. Каждое его движение пресекалось, и Гектора еще сильнее прижимали к стене. Незнакомец напрягся, пытаясь ворваться в Гектора, и хрюкал от усилий. На Гектора накатила волна отвращения.

Вдруг насильник придушенно хрюкнул, и сила, с которой Гектора прижимали к стене, ослабла.

— Бастанца![5] — резко прозвучал новый голос, и раздалось какое-то бульканье.

Гектор отпрянул от стены и, повернувшись, увидел, что напавший на него, изогнувшись назад всем своим мощным телом, хватается за горло, а за спиной неудачливого насильника находится некто третий. И тот, набросив на шею насильника кожаный ремень, использует эту удавку, как гарроту.

— Бастанца! Бестиа![6] — добавил этот человек, затягивая петлю сильнее, так что ремень уже врезался насильнику в дыхательное горло.

Дрожа от потрясения, Гектор натянул штаны и, спотыкаясь, вышел из закутка, не забыв подхватить с пола одеяло.

Он вслепую пробирался между рядами коек, и ему удалось найти выход наружу, на галерею. Там он прислонился к перилам, ловя воздух ртом. Он чувствовал себя оскверненным и был напуган. Вскоре он почувствовал, как кто-то вышел из спальни и встал рядом с ним.

— С тобой все в порядке?

То был голос его спасителя, и вопрос задан на английском! Гектор поднял голову и взглянул в лицо того, кто только что его спас. Мужчина был примерно равного с ним возраста, но не походил ни на одного человека, которого он видел за свою жизнь. Глаза у него были такого темного коричневого цвета, что казались почти черными, а длинные блестящие черные волосы, свисая до плеч, обрамляли узкое скуластое лицо с выдающимся носом. Но больше всего поразил Гектора цвет кожи, темной, как торф.

— Мало умбре — плохой человек, этот вот, — пояснил спаситель. — Держитесь от него подальше. Он капорал и друг аги, начальника этой крепости.

— Спасибо, вы спасли меня, — сказал Гектор, все еще не придя в себя.

Темнокожий пожал плечами.

— Он посмеялся надо мной на прошлой неделе. Взял деньги для джилеффо, а ничего не сделал. Теперь у него будет болеть горло, и он меня хорошо запомнит.

— Простите, но я не понимаю.

— Джилеффо — то, что ты платишь, когда хочешь иметь выходной день. Тогда капорал договаривается со скривано, чтобы твое имя не прозвучало на утренней перекличке.

Заметив, что Гектор еще не пришел в себя и все равно не понимает, спаситель оставил объяснения.

— Меня зовут Дан, — сказал он, протянув руку.

Они обменялись рукопожатием. Гектор заметил, что его спаситель говорит с акцентом, немного напоминающим манеру, с какой изъяснялся девонский моряк Дентон.

— Я — Гектор, Гектор Линч, — представился он. — Я из Ирландии.

— Я знавал нескольких ирландцев, когда был еще совсем маленьким. У них я учился говорить по-английски, — сказал Дан. — Они убежали от своих хозяев и прибились к нам. Мы приютили этих бедняг. А теперь я на себе испытал, что значит быть рабом. Они рассказали, что их изгнали из домов и продали в рабство в наказание за то, что они устроили войну в своей стране.

Гектор не сразу понял, что Дан говорит об ирландцах, захваченных Кромвелем. Потом вспомнил рассказы отца о том, что тысячи ирландцев были посажены на корабли, идущие в Вест-Индию, и проданы в рабство на плантации. Должно быть, кое-кто из них бежал от своих хозяев.

— Вы родом с Карибских островов? — спросил он.

— Из Мэна, с побережья Мискито, — ответил Дан. — Мой народ — мискито, и мы не любим испанцев, которые хотят забрать наши земли. Мой отец, который у нас важный человек, послал меня с поручением к королю Англии. Я должен был просить, чтобы мискито стали его подданными, а за это король снабдил бы нас ружьями, чтобы мы могли сражаться с испанцами. Мне не повезло — меня схватили испанцы еще до того, как я покинул Мэн, и посадили на корабль, идущий в Испанию, чтобы показывать как диковинку. Но их корабль захватили корсары, и я в конце концов оказался здесь.

— Когда это случилось?

— Я тут уже шесть месяцев, и вам повезло, что сегодня я не работаю. Я заплатил другой джилеффо более честному капоралу, и он все устроил. Разрешите, я понесу ваше одеяло. Вам нужно хорошее место, чтобы хранить свои вещи.

Дан повел Гектора по галерее, пояснив по дороге, что баньо управляется начальником турком, надзирателем-пашой. Под его началом ходят паши-помощники, а ниже их — капоралы.

— С большей частью капоралов можно договориться за небольшую плату, — сообщил Дан. — Не то что с этим Эмилио, от которого вам досталось. Он не пропускает ни одного молодого человека, угрожает расправой по ложным обвинениям, коль тот не согласится стать его любовником. У него с агой ди бастон — это турок-палач — одинаковые вкусы, оба любят мужчин, а в баньо женщин и нет, только мужчины.

— Но ведь Эмилио — не турецкое имя, — заметил Гектор.

— Капоралы — не турки. Они из других стран. Эмилио родом откуда-то из Италии, но есть еще капоралы из Франции, из Испании, да отовсюду. Это ренегадос, которые надели тюрбан, и теперь жизнь у них стала полегче. Этих ренегадос много, и они повсюду. Один даже стал пашой-надзирателем в другом баньо. Такие люди, как Эмилио, никогда не вернутся к себе на родину. Им и здесь неплохо.

По галерее они дошли до другой спальни. Она была устроена почти так же — ярусы тесно стоящих коек.

— Все койки уже заняты, — объяснил Дан, — но здесь хватит места повесить плетенку в проходе рядом с моей койкой. Завтра я добуду веревок, толстых и тонких. Мы, мискито, спим в плетенках, когда уходим в лес на охоту, так что мне ее сделать нетрудно. Пока берите мой матрац и спите на полу. А с нашим капоралом я обо всем договорюсь.

— Не знаю, как благодарить вас, — сказал Гектор. — Здесь все кажется таким странным и жестоким.

Дан пожал плечами.

— В моей стране нас учат: когда трудно, работай вместе со всеми и делись тем, что у тебя есть. Я бы предложил вам еды, но у меня ничего не осталось, а кормить в следующий раз будут только завтра.

Только тут Гектор вспомнил, что не ел весь день и очень голоден.

— Кормят в баньо не очень сытно, — добавил Дан. — Всего-то ломоть черного хлеба, да еще нередко заплесневелого. Нужно держаться поближе к вожаку. Ему выдают миску уксуса с парой капель оливкового масла. Когда будет перерыв на обед, обмакнете свой хлеб в эту миску.

— Вы тоже там будете?

— Нет, — сказал Дан. — Я живу в баньо только потому, что у моего хозяина не хватает помещений для рабов. Он платит каждую неделю надзирателю-паше, чтобы я мог жить здесь. А работаю я огородником. Я ухаживаю за огородом в загородной массерии хозяина, пропалываю сорняки, обрабатываю землю, собираю урожай и все такое. Я ухожу туда каждое утро после переклички. Вот там-то я и смогу добыть веревки для вашей плетенки — в садовом сарае.

— А где буду работать я?

Дан показал глазами на железное кольцо на лодыжке Гектора.

— Вы — раб, значит, пойдете туда, куда скажет скривано. Может быть, в каменоломню, а может быть, вниз, в гавань — разгружать суда. Узнаете утром.

— А все эти слова, которые вы употребляете — скривано, массерия и прочие, — я их не знаю, но они кажутся мне знакомыми. Что они значат?

— Это наш язык, язык баньо. Скривано — писец, массерия — поместье, — ответил Дан. — Вам надо выучить этот язык поскорее, иначе здесь не выживешь. На работах все приказы отдаются на этом языке — мы называем его лингва франка, наречие франков, хотя это странно, потому что в нем больше испанских слов, чем французских. Даже турки используют его, когда разговаривают с маврами, которые не понимают по-турецки. В баньо собрано столько разных людей и языков, и всем необходимо хоть как-то понимать друг друга.

— Моя мать родом из Испании, — сказал Гектор, — она научила нас, меня и мою сестру, говорить по-испански.

— Тогда вам повезло, — заметил Дан. — Некоторые пленники, похоже, никогда не смогут научиться говорить на лингва франка — к примеру, московиты из северных земель. Они всегда держатся особняком, и мне в два раза более их жаль, потому что у них никогда не будет возможности получить свободу. Из их страны никогда не присылают денег, чтобы заплатить за освобождение. Некоторые другие страны присылают священников с сундуками монет, чтобы выкупить своих соотечественников. Французы присылают, испанцы тоже. Но их священники часто ссорятся.

— А как англичане? Они выкупают своих?

— Не могу сказать точно. Говорят, будто в скором времени король в Лондоне накопит достаточно денег, чтобы потратить их на своих подданных. Если это случится, я продолжу свой путь и смогу передать королю Англии поклон от мискито.

И тут Гектор не смог удержаться от вопроса, мучившего его с тех пор, как он сошел на берег.

— Дан, вы говорите, что в баньо одни мужчины. А что происходит с захваченными женщинами? Куда их отправляют?

Мискито уловил боль в голосе Гектора.

— Почему вы спрашиваете? Захватили вашу женщину? Жену, да?

— Сестру. Элизабет. Ее взяли одновременно со мной, но посадили на другой корабль, и он не прибыл сюда, в Алжир.

— А ваша Элизабет красивая?

— Ее подружки говаривали, что Элизабет в младенчестве купали в майской росе. Там, откуда я происхожу, молодые женщины собирают утреннюю росу на рассвете первого дня мая и умываются ею. Считается, что от этого они станут красавицами на весь год.

— Если она так хороша, как вы говорите, — ответил Дан, — тогда вам не о чем беспокоиться. Турки обращаются с пленницами совсем иначе, чем с пленниками. Они никогда не выставляют женщин на торги и относятся к ним с уважением. Но все равно женщины — узницы, и если кто-то из них родом из богатой или влиятельной семьи, турки потребуют большой выкуп.

— А если у женщины нет богатой родни? — тихо спросил Гектор.

— Тогда красивая женщина останется в доме своего владельца. Она будет служанкой — или даже выйдет замуж за своего похитителя. — Дан замолчал, не зная, как осторожно объяснить, что, вероятнее всего, Элизабет станет наложницей своего хозяина, но тут со двора донеслись свист и ругань. — Пошли. Людей пригнали с работ. А вам нужно многое узнать, если вы хотите выжить в баньо.

Оба вернулись на галерею, и Гектор, взглянув вниз, увидел толпу рабов, заполняющую обширное пространство двора. Все были в красных шапках, большинство выглядели истощенными и обессилевшими. Часть была покрыта меловой пылью — это те, как объяснил Дан, что вернулись после дня работы в каменоломнях. Руки и лица других были покрыты засохшей грязью — эти работали на очистке городских сточных труб и канав. Кто-то из рабов направился прямо к аркам под галереей, кто-то поднялся по лестницам, ведущим к спальням, но большинство слонялись по двору, переговариваясь или просто убивая время. Появились колоды карт и игральные кости, сразу составилось с полдюжины партий.

— Откуда они берут деньги? — спросил Гектор у Дана, когда компания картежников начала бросать мелкие монеты на кон. — Или им платят жалованье?

Дан рассмеялся.

— Нет. Они воруют. — Он указал на человека с лицом, обезображенным настолько, что это было заметно даже издали. — Вот этот — король воров. Он сицилиец. Турки не раз ловили его на воровстве и били. Но это его не остановило. Наконец ага ди бастон отрезал ему в наказание нос и уши. Но и это ничего не дало. Он просто не может не красть. Такова его природа, и теперь турки только смеются над этим.

Новые и новые рабы входили во двор, который постепенно заполнялся людьми. Где-то вдруг разгорелась ссора — раздались крики и ругань. Дошло до зуботычин, двое покатились по земле, колотя друг друга.

— Помните, я говорил о московитах? — спросил Дан. — Это вон те, с густыми бородами и спутанными волосами. А те, с кем они дерутся, у которых кожа потемнее, те, похоже, испанцы. Мало им того, что они все невольники у мусульман, еще надо ссориться друг с другом из-за того, кто правильнее поклоняется Христу. Испанцы и итальянцы оскорбляют греков, греки плюют на московитов, и все смеются над теми, кого называют пуританас.

— Пуритане? Что ж, понятно. Эти пуритане, как вы их называете, продали в рабство ирландцев, которых вы видели у себя на родине, — заметил Гектор. — В моей стране тоже бывают жестокие ссоры между теми, кто называет себя протестантами, и теми, кто почитает папу римского.

Дан покачал головой, сбитый с толку.

— Никак не могу понять, откуда между христианами столько ссор и ненависти. Мы, мискито, верим в одних и тех же богов и духов, будь то солнце, дождь или морская буря. Рабство — это я понимаю. Мы сами охотимся за рабами, берем людей у слабых племен, живущих вокруг. Но нам нужны рабы только для того, чтобы они работали, да еще потому, что иметь много рабов — знак доблести, а вовсе не потому, что мы ненавидим их веру.

Драка на дворе привлекла внимание турецкой стражи, стоявшей у ворот. Стражники прибежали на двор и принялись разгонять дерущихся, пустив в ход плети и дубинки. Русские и их противники разошлись, злобно поглядывая друг на друга, но не оказывая никакого сопротивления страже.

— Что бы ни случилось, — посоветовал Дан, — пнет ли вас турок, или хлестнет плетью, или ударит по лицу, никогда не давайте сдачи. Избавить вас от этой ненормальной скотины, от Эмилио, я мог, потому что он здесь чужой по рождению. Но будь он турком, мне наверняка грозила бы смерть. Никогда не следует бить и оскорблять хозяев-турок, это правило, которое уважает каждый. Даже если турок пьян.

— Пьян? Как это может быть? Я думал, мусульманам запрещено употреблять вино.

— Я кое-что покажу, — ответил Дан и повел его к лестнице.

Они спустились на двор, и Гектор пошел за мискито в одну из боковых комнат в аркаде. Это была таверна, явно процветающая. Комната была наполнена рабами, пьющими и бражничающими; дым от глиняных трубок стоял густым туманом, и глаза у Гектора начали слезиться.

— Где достают вино? — шепнул он Дану, кивнув в сторону хозяина заведения, стоявшего за прилавком в дальнем конце комнаты.

— Он покупает его на торговых кораблях, которые приходят в Алжир, или у капитанов-корсаров, для которых вино — часть добычи. Потом перепродает его, часто самим туркам, потому что городские власти закрывают глаза на то, что алжирцы ходят в баньо ради выпивки. Только бы не выставляли себя напоказ.

Гектор заметил нескольких турок, стоявших у прилавка. Они явно были сильно навеселе.

— Посмотрите, вон там, позади них, — сказал Дан, понизив голос, — здоровые такие парни. Хозяин заведения платит им за то, чтобы они следили за турками. Если какой-нибудь турок напьется и захочет побуянить, кто-нибудь из этих парней потихоньку выведет его из баньо. Скандалы хозяину не по карману. Надзиратель-паша имеет право всыпать ему плетей, а таверну прикрыть, даже несмотря на то, что хозяин делится с ним выручкой.

— Вы хотите сказать, что посетители могут запросто входить и выходить из баньо?

— Конечно, могут. Пока совсем не стемнеет. Тогда ворота запираются. — Дан, склонив голову, прислушался. — Вот, слышите? Это десятник бейлика. Он выкликает, кому какая завтра будет работа. Пора возвращаться в спальню. Перед первым рабочим днем вам нужно выспаться как можно лучше.

Уже поднимаясь наверх, Гектор спросил, отчего же рабы не пытаются бежать, если ворота стоят открытыми.

— А куда убежишь? — пожал плечами Дан. — В населенных местах тебя поймают мавры и вернут в город за вознаграждение. Доберешься до гор — будешь сожран дикими зверями. Доберешься до пустыни за горами — заблудишься и умрешь от жажды.

— А если украсть корабль?

— Турки подумали и об этом. Когда после похода галера возвращается в порт, первым делом галерные рабы выгружают на берег все, какие есть на борту, весла и помещают их в надежный склад. Нескольким рабам удалось бежать вплавь до гостевых торговых кораблей и спрятаться. Но капитаны тщательно обыскивают свои суда перед тем, как выйти из Алжира. Если турки найдут беглого раба на борту, они захватят корабль и выставят его на продажу. Капитану и команде повезет, если они сами не попадут в рабство.

Они вернулись в спальню, и Гектор растянулся на комковатой соломенной подстилке, которую одолжил ему Дан. Так он лежал, слушая, как другие рабы устраиваются на ночь: скрип коек, говор, бормотание и кашель — люди отхаркивали пыль из легких и глоток, — все постепенно сменилось дружным храпом. Юноша постоянно ощущал тяжесть и узость железного кольца на лодыжке и после всего, что он узнал за этот день, размышлял о том, удастся ли ему когда-нибудь выяснить, что случилось с Элизабет.

## Глава 7

— Просыпайтесь, собаки! Поднимайтесь, грязные язычники! Просыпайтесь и марш на работу!

Хриплые крики, донесшиеся со двора баньо, разбудили Гектора поутру. Человек, лежавший на самой нижней койке рядом с ним, застонал. Потом он пустил ветры, громко и нарочито, и Гектор подумал, что, должно быть, таковым язвительным способом его сосед приветствует наступление каждого нового дня. Стараясь не дышать, Гектор поднялся на ноги.

— Пора идти, — раздался голос Дана. Мискито уже встал с койки и сложил одеяло. — Ступайте на двор и, услышав свое имя на перекличке, делайте то же, что и остальные. Старайтесь не высовываться. Увидимся вечером.

Едва рассвело, и Гектор услышал высокий стенающий звук, потом еще и еще. Пока юноша спускался по лестнице на двор, звук этот висел в воздухе, проникая в баньо поверх высоких стен. С тех пор как он сошел на берег Алжира, крик этот повторялся пять раз на дню. То был адан, мусульманский призыв к молитве. У подножья лестницы Гектор чуть было не налетел на старика, стоявшего на коленях, припав лбом к земле. Железное кольцо на лодыжке говорило о том, что старик — такой же раб, и Гектор предположил, что человека этого обратили в ислам. Когда старик с трудом поднялся на негнущихся ногах, Гектор воспользовался случаем и спросил:

— Конец этого призыва, слова, которые звучат примерно так: «Ас-саляту хейрун мин ан-наум», — что они значат?

— Это значит «молитва лучше, чем сон», — угрюмо пробормотал старик и зашаркал прочь к толпе рабов, собравшихся перед проемом ворот баньо.

Гектор присоединился к ним и поверх голов увидел скривано в красной шапке, стоящего с бумагой в руке на каменной колоде. Имена тот произносил нечетко, тараторя так, что слова его трудно было разобрать, хотя, вне всяких сомнений, он назначал людей на сегодняшние работы. Гектор расслышал свое имя, и ему удалось понять, что его назначили в команду примерно в полсотни человек под надзором надсмотрщика, снабженного короткой палкой. Среди сотоварищей он узнал сицилийца — вора с отрезанными носом и ушами. Гектор внимательно всматривался в лица, но не обнаружил никого из захваченных вместе с ним в Ирландии. Оставалось только предположить, что их поместили в другие баньо. Памятуя совет Дана, он смешался с толпой, стараясь не привлекать к себе внимания, и все двинулись под арку к воротам. Никто не разговаривал.

Шли больше часа. Сначала через город прочь от берега, потом, миновав ворота в стене, медленно и долго поднимались в гору, пока не добрались до места, где склон был как будто рассечен длинным шрамом. Светлые камни казались в утреннем свете сырыми. Только тут Гектор сообразил, что его направили в каменоломни. Инструменты — кувалды, клинья, ваги, лопаты и мотки веревок — валялись там, где их бросили накануне. Все эти орудия были старыми и ветхими. Гектор стоял и ждал, что от него потребуют. Надсмотрщик тут же закричал:

— Айя! Субито![7] — и указал на кувалду с расщепленной рукоятью.

Солнце поднималось все выше, становилось все жарче; Гектор работал на пару с жилистым молчаливым русским. Они должны были долбить отверстия в камне, в ряд, на расстоянии примерно ярда одно от другого. Действовали по очереди: один бил кувалдой, другой держал металлический клин, служивший чем-то вроде долота. Очень скоро руки и плечи у Гектора заныли от тяжести кувалды, а кисти распухли и покрылись синяками, хотя он позаботился обмотать пальцы тряпкой, когда держал клин. Они приготовили четыре отверстия и начали пятое, когда что-то изменилось. Трудившиеся рядом прекратили работу. Грохот и треск прекратились, и в каменоломне вдруг наступила тишина. Гектор отложил клин, выпрямился и стал разминать руки, пытаясь снять судороги. И тут русский произнес первые за несколько часов слова:

— Бум! Бум! Бум!

Отбросив кувалду, он побежал прочь. Гектор, помешкав, бросился следом. Он успел сделать всего несколько шагов, когда раздался глухой, тяжелый взрыв, и земля под ногами содрогнулась. Волна воздуха ударила юношу в спину, и он распластался лицом вниз, сильно ударившись о камни. Мгновение спустя сверху, с неба, обрушился град осколков и щебня, усыпая все вокруг. Получив пару увесистых ударов по спине, Гектор обхватил руками голову.

На ноги он встал, ошеломленный, наполовину оглохший. Рядом с тем местом, где они работали, от скалы отвалился огромный кусок и теперь грудой глыб лежал у подножья. Остальные рабы восприняли чудесное спасение Гектора как отличную шутку — они улюлюкали и хохотали. Сицилиец пронзительно выкрикивал что-то невнятное, фыркал и гоготал, и воздух извергался из его развороченных ноздрей. Гектор понял, что они, зная о предстоящем взрыве, сговорились его не предупреждать. Он грустно улыбнулся, потирая свои синяки и мысленно проклиная сотоварищей за столь грубую шутку и себя самого за несообразительность — ведь отверстия предназначались для закладки пороха, которым взрывают скалу.

— Субито! Субито! — снова завопил надсмотрщик, жестами показывая, что рабам пора вернуться на места.

Гектор повернулся и хотел было взять кувалду, когда раздался второй взрыв, на этот раз слабее и дальше по краю скалы. Взметнулось облако пыли, и несколько глыб рухнуло вниз. Осколок, размером с апельсин, попал в человека, который уже подходил к отвалу, чтобы осмотреть образовавшийся после первого взрыва срез. Вскрикнув от боли, раб отпрянул, схватившись за правое плечо.

Теперь никто не смеялся. Рабы замерли.

— Субито! Субито! — взревел надсмотрщик, на сей раз ударами палки понуждая рабов вернуться к работе.

Гектор, у которого голова все еще кружилась после первого взрыва, не мог пошевельнуться. Надсмотрщик заметил его и взмахом руки приказал помочь рабу, ушибленному осколком. Гектор подошел и обнял пострадавшего за пояс, а тот, скрежеща зубами от боли, выругался — по-английски:

— Дерьмовый порох. Дерьмовый дешевый порох.

Гектор помог ему дойти до смотанного в бухту каната и сесть. Человек согнулся от боли, сжимая плечо и ругаясь. У него на лодыжке не было железного невольничьего кольца, и одет он был лучше, чем обитатели баньо.

— Я могу чем-нибудь помочь? — спросил Гектор.

Раненый яростно замотал головой.

— Все нужно делать самому, а не доверять этой дряни, — прошипел он и пнул ногой ближайший бочонок.

Гектор увидел, что бочонок помечен тройным «X», намалеванным красной краской. — Дешевые ублюдки, не могут научиться делать свой собственный порох.

— А что случилось? — спросил Гектор.

— Запоздалый взрыв, — последовал короткий ответ. — Должно было взорваться все разом, но этот порох никуда не годится. Турки, видно, купили его у какого-то мошенника-торговца, знавшего, что порох негоден.

Гектор понял, что этот человек, очевидно, мастер пороховых работ. Раненый снова пнул бочонок, и тот откатился в сторону. На его днище были выцарапаны буквы D, М и N.

— Эти буквы на днище — может, это сокращение от «Damno», по латыни значит «брак», — сказал Гектор, хотя его никто не спрашивал.

Раненый внимательно посмотрел на юношу.

— Сильно грамотный, да? Но ты, пожалуй, прав. Вот что, ступай и проверь остальные бочки. Они лежат вон там, под парусиной. Не повторилось бы…

Гектор сделал, как ему велели, и, вернувшись, доложил, что два из восьми имеющихся бочонков помечены таким же образом. Мастер сплюнул.

— Скажу надсмотрщику, чтобы он назначил тебя моим помощником. С такой рукой от меня пару недель толку никакого, а работы в каменоломне ждать не будут.

* * *

В тот вечер Гектор вернулся в баньо таким измученным, что едва волочил ноги. К тому же он умирал от голода. Как и ожидалось, за весь день их покормили всего единожды — в полдень: выдали грубого хлеба, привезенного в тележке двумя пожилыми рабами. А утолить жажду можно было только из открытой бочки — вода в ней была грязна и по поверхности покрыта пленкой пыли.

— Съешь-ка вот это, — предложил Дан, когда они встретились в углу двора.

Он развернул сверток, в котором оказалась дыня, немного бобов и несколько баклажанов. Гектор с благодарностью принял предложенное.

— Обычно в конце дня мне удается украсть немного овощей с огорода, — сказал Дан. — Мой хозяин, наверное, знает об этом, но шума не поднимает. Для него это самый выгодный способ накормить своих рабов, чтобы мы совсем не отощали, да и работать будем лучше, имея свою долю в урожае. Все, что не съедаю сам, я продаю в баньо.

— Этим ты добываешь деньги для джилеффо? — спросил Гектор.

— Да. Все в баньо стараются хоть как-то заработать. Я по вечерам продаю овощи; другие делают всякую случайную работу. Здесь есть башмачники, ножовщики, брадобреи, портные — кто угодно. Кому повезет, тот находит работу в городе у турок или мавров или каждый день, или по пятницам, когда у нас выходной. Хуже всего тем, кто не знает никакого ремесла. Эти — рабочая скотина, и только.

Гектор рассказал о случае на каменоломне.

— Этот человек, которого ранило, он англичанин, но невольничьего кольца на лодыжке у него нет, и красную шапку он тоже не носит. Как такое может быть?

— Он, наверное, из тех умельцев, кому турки дают свободу в обмен на их знания, — предположил Дан. — А может, он сам приехал в Алжир, чтобы найти работу. Турки не требуют от таких, чтобы они приняли турецкую веру — им достаточно того, что эти люди делают свое дело. Кое-кто из таких живет в собственном доме и даже держит слуг. На верфи есть корабельный мастер. Он венецианец. Так вот, турки платят ему куда больше, чем он получал, работая на венецианской верфи.

— Этот пороховых дел мастер хочет, чтобы я помогал ему, пока у него не заживет рука, — сказал Гектор. — Он, кажется, приличный человек.

— Тогда на твоем месте я бы постарался стать ему как можно более полезным, — посоветовал Дан, не задумываясь. — Тогда тебе придется меньше махать кувалдой или ползать по сточным канавам с другими городскими рабами. Только постарайся усвоить узанца.

— Что такое узанца? — спросил Гектор, алчно вонзая зубы в сырой кабачок.

— На лингва франка это значит «обычай» или «правило». У мискито, моего народа, есть нечто подобное. Наши старики, которые правят нами — мы называем их советом старейшин, — сообщают нам, как все было в прежние дни, и следят, чтобы мы жили по старинным обычаям.

Дан отломил еще кусок кабачка и протянул Гектору.

— То же самое и здесь, в баньо. Правила и порядки создавались долгое время, и человек учится им, глядя на других или следуя их примеру. Если ты нарушишь эти правила, турки скажут, что это против правил, что ты ведешь себя неправильно — и тебя накажут. Узанца устраивает наших хозяев. Турки хотят, чтобы все было, как всегда, и чтобы они всегда оставались хозяевами. Так что еврей должен оставаться евреем, мавр должен оставаться мавром, и между разными людьми должна быть должная разница. На этом турки стоят так твердо, что не позволяют коренному алжирцу стать оджаком. Даже сыну турка и местной женщины невозможно вступить в янычары. Чтобы стать оджаком, ты должен быть либо чистым турком, либо ренегадо — христианином, принявшим ислам.

— Это странно, — заметил Гектор, — иноземным рабам можно то, чего никак нельзя местным.

Дан пожал плечами.

— Многие рабы надевают тюрбан. Говорят, есть только три пути выбраться из баньо: уплатить выкуп, стать турком или умереть от чумы.

## Глава 8

Консул Мартин быстро понял, что торговец Ньюленд — человек докучливый. Консул уже пожалел о том, что толмач столь ловко распорядился деньгами в канцелярии дея и дородного английского купца отпустили на попечение консула в тот же самый день, когда распродавали рабов. Вот уже более месяца Мартин терпел скучное общество Ньюленда, ожидая, когда же из Лондона придет сообщение о его выкупе. Консул предоставил торговцу тканями комнату в своем доме и по общепринятой вежливости время от времени должен был приглашать того к обеду. К сожалению, торговец не умел предложить ничего интересного для застольной беседы и держался мнений весьма банальных, поэтому приглашения, которые поначалу делались один-два раза в неделю, теперь прекратились вовсе. Однако, получив долгожданное сообщение о том, что в Алжир из Лондона направляется официальный правительственный представитель, чтобы разрешить вопрос о заложниках, консул нарушил свое обеденное уединение. Мартин полагал, что кто бы там, в Лондоне, ни собирал деньги на выкуп Ньюленда, он не преминет воспользоваться оказией и пришлет их с посольством.

— Остается только надеяться, что посольству из Лондона во все время плавания будет сопутствовать ветер, мистер Ньюленд, — сказал консул, катая в пальцах хлебный мякиш.

То был последний кусочек местного плоского хлеба, особенно вкусного. Сам консул воспринял турецкую манеру трапезы — возлежа на подушках на полу. Но когда у него бывали гости-христиане, он придерживался более привычных им порядков, используя стол и стулья. Однако на большее он не мог пойти, и на стол подавалась пища обильная — жареное мясо, картофель; только что они с гостем как раз отведали восхитительный кебаб из барашка и хумус.

— Однако погода в Средиземном море непредсказуема. Поэтому нельзя в точности знать, когда прибудет посольство.

— А не известно ли вам, состоялось ли окончательное соглашение об условиях моего освобождения? — спросил торговец напрямик.

— Этого я не могу знать. Посланник едет по правительственному делу, и его официальная обязанность — выкуп обычных английских пленников, а не людей состоятельных, к каковым относитесь вы. — Консул заметил, как при этих словах Ньюленд приосанился. — Но следует ожидать, что ваш благодетель — кажется, вы назвали мистера Сьюэлла с Биржевой улицы — воспользуется этой оказией, чтобы уладить дело с вашим освобождением. Если все пройдет благополучно, вы отправитесь на родину вместе с посланником.

К торговцу вернулось присущее ему сознание собственной значимости.

— Надеюсь, что переговоры об обычных, как вы их назвали, пленниках меня не задержат.

— Это предсказать трудно. К сожалению, случается, что алжирцы требуют большого выкупа, и посланник, прибывший с недостаточной суммой, сталкивается с этим препятствием. В таком случае неизбежен торг — предложения и контрпредложения, — и все тянется, пока не будет достигнута окончательная договоренность.

— А почему бы вам не указать дею и его разбойникам, что меня, да и всех прочих, вообще нельзя было захватывать, что наше похищение нарушает условия договора между нашими странами? Вам следовало бы настаивать на этом.

Консул мысленно скривился. Чего-то требовать от дея и оджаков — вещь настолько же безнадежная, насколько и опасная.

— Алжирцы обожают торговаться, — вежливо заметил он. — Купля-продажа, совершаемая без торга, представляется им обманом.

— Стало быть, этим должны заниматься люди, привычные к торгу, люди деловые, — заявил Ньюленд. — Результат был бы лучше.

— Я уверен, что здешний посредник, который действует в вашу пользу, еврей Иаков, весьма опытен в подобных делах, — заверил Мартин.

— Но договор! Как же договор? Алжирцам нельзя спускать с рук то, что они игнорируют пункты договора.

Этот Ньюленд, подумалось консулу, будь он не так упоен собой, мог бы уже понять, что дей и диван заключают и нарушают соглашения, когда им это удобно. И подумал даже, не указать ли Ньюленду на то, что множество торговцев переменяют или нарушают торговые соглашения к своей выгоде, коль это возможно сделать, не подвергая себя судебным преследованиям. С какой стати Ньюленд ждет, что алжирцы будут вести себя иначе, коль скоро для них захват рабов — просто-напросто бизнес? В конце концов консул решил не задирать торговца.

— Дело в том, мистер Ньюленд, что в момент, когда вас и этих несчастных ирландцев захватил корсар Хаким, действие договора было приостановлено. Дей объявил на совете, что договор приостанавливается потому, что слишком много судов ходит под английским флагом, не имея на то права, и что англичане злоупотребляют условиями договора, продавая свои судовые документы иностранным судовладельцам.

— Значит, этот мошенник Хаким был вправе захватить нас?

— По сути — да. Дей и диван приняли решение аннулировать договор за несколько недель до того. Они сообщили мне, что мирный договор расторгнут, и я послал об этом извещение в Лондон. Но в то время, когда вы были захвачены, никакого публичного объявления еще не появилось.

— Видимо, в этой части света новости распространяются с необыкновенной быстротой, раз этот негодяй-корсар так скоро оказался извещен обо всем.

— Хаким — необычайно удачливый и проницательный корсар, мистер Ньюленд. Он будто нюхом чует, где можно ухватиться за самую неожиданную возможность. Вам не повезло, что именно вы оказались у него на дороге.

— И как долго продолжается состояние войны? — не унимался Ньюленд.

Судя по тому, каким тоном был задан вопрос, он решил, что консул Мартин извиняется за то, что ему, консулу, не удалось заставить дея принять его, консула, условия.

— Менее двух месяцев, — ответил Мартин, с трудом сохраняя невозмутимость. — На прошлой неделе меня вызвали во дворец дея и сообщили, что по велению Высокой Порты договор будет восстановлен. Дей часто прибегает к такой уловке. Сначала говорит одно, потом меняет свою позицию, заявив, что султан отменил его решение. Однако это означает, что посланника из Лондона ждет радушный прием, и есть надежда, что скоро вы будете вольны уехать отсюда.

И добавил про себя: чем скорее, тем лучше.

* * *

Пошли слухи о посольстве из Лондона — эту новость Гектору сообщил мастер пороховых работ, когда они взвешивали порох, приготовляя заряды для новой серии взрывов в каменоломне. Странно, но мастера Джозайю Бакли эта весть как будто не взволновала.

— Разве вы не хотите вернуться домой? — спросил озадаченный Гектор.

— Домой, говоришь? Нет, домой я не поеду, — ответил Бакли, осторожно пересыпая очередную меру черного пороха из бочонка в полотняный мешочек. — Я останусь здесь. Теперь я здесь живу.

Гектор с удивлением посмотрел на Бакли. Уже несколько недель он ходил в помощниках и стал уважать этого человека за мастерство и за то, как осторожно и терпеливо тот знакомил его с искусством порохового дела.

— А как же ваша семья? Разве они не скучают по вас? — спросил Гектор. И в который раз вспомнил об Элизабет. Что с нею сталось?

— Скучать-то некому, — спокойно ответил Бакли. — Детей у нас с женой не было. Жена работала на селитровой фабрике, а там стряслась беда. Это случилось два года назад в Англии. Ее и еще дюжину работников разорвало на куски. Бедняжка, даже похоронить как заведено было нечего. После этого я и решил поискать счастья в Берберии. Мне думалось, что для такого мастера, как я, тут найдется дело, вот я по своей воле и приехал. Бейлик платит мне жалованье, а я живу в одном доме с такими же людьми, которые приехали сюда искать новую родину. Турки нас не неволят — не требуют, чтобы мы приняли их веру.

Они приготовили пороховую смесь и понесли заряды по плоской поверхности скалы туда, где другие рабы уже пробили шурфы для закладки. Гектор заметил, с каким испугом шарахаются от них люди. Бакли начал засыпать заряд в первый шурф.

— Двух фунтов, пожалуй, хватит, — сказал он Гектору. — Проверь, чтобы порох лежал ровно, не комками. И подай-ка мне запальный шнур.

Уложив на место порох и шнур, он взял круглый деревянный клин из мешка, принесенного Гектором, и, вставив в отверстие, забил его молотком. Когда Гектор увидел впервые, как это делается, он перепугался. Но Бакли успокоил юношу, сказав, что порох воспламенится только от искры или огня, а не от удара молотком.

— Теперь, парень, — сказал он, плотно вогнав затычку, — засыпь щели землей и щебнем, да как следует, чтобы их и следа не осталось. Только не слишком трамбуй, а то запал задохнется и не догорит.

Они перешли к следующему шурфу и проделали то же самое. Тут Гектор, улучив миг, спросил:

— А где стояла фабрика, на которой вы работали?

— В графстве Суррей, где жили все мои предки. Когда-то мы понемногу варили селитру в своем доме, а потом власти ввели новые правила, и большие селитровые фабрики, пользуясь случаем, взяли верх и задавили всех остальных. Маленькие семейные производства не могли с ними соперничать, и нам пришлось пойти работать на варницу. Конечно, работу мы получили сразу, потому что очень хорошо знали дело. Мой отец, дед и его отец — все были селитренниками, а началось так давно, что не упомнишь.

Бакли заметил удивление Гектора.

— Ну да, селитренниками, — повторил он, — так называют тех, кто по всей стране ищет селитру. Они имеют право осматривать курятники, скотные дворы, навозные кучи и брать все, что найдут. Без селитры — а ее нужно ох как много — не будет пороха.

— Слово «селитра» похоже на латынь, — заметил Гектор. — «Salpetrae» означает «соль камня», так как же можно найти ее в курятнике?

— Опять ты за свое. Такой толковый да ученый — просто беда, — отозвался Бакли, проверяя деревянным щупом следующий шурф, не засорился ли. — Селитру можно найти везде, где есть моча или навоз, только она должна созреть. Не спрашивай меня, как это. Говорят, что наилучшую селитру дает пьяный епископ.

Он усмехнулся.

— Селитренники собирают навоз и относят к себе домой, а там кипятят, процеживают и очищают. Долгое дело. Требуется почти сто фунтов соскобов, чтобы получить полфунта селитры, а она ведь главная составная часть пороха — семьдесят пять частей селитры на десять частей самородной серы и пятнадцать частей древесного угля, а лучший уголь — из древесины ивы, только поди его достань.

Он отложил щуп в сторону и взял из рук Гектора мешок с инструментами и материалами.

— Теперь-то все изменилось. Пороховые заводы получают селитру из Индии. И вручную молоть не надо, а это работа не на один час. Все делают машины. Большие мельницы. И конечно, фабричные рабочие — уже не те люди, старинных знаний они не имеют, оттого и несчастные случаи. Случайная искра — и все взлетает на воздух. Так погибла моя жена и обе двоюродные сестры.

Он замолчал и, отрезав очередной кусок запального шнура, осторожно вложил его в отверстие шурфа, после чего всыпал нужную меру пороха.

— Когда приехал сюда, — продолжал он, — я мечтал устроить собственную пороховую фабрику и поставлять туркам хороший порох. Мои старики говорили, что во времена королевы Бесс мы получили селитру из Берберии, а из нее сделали тот самый пушечный порох, который остановил Великую Армаду. Вот я и решил, что найду селитру в Алжире, добавлю самородной серы из Сицилии, потому что всем известно, что желтая сера родится рядом с вулканами. А вышло, что селитры я так и не нашел, а сицилийская сера слишком плохая — полно примесей. Мне приходилось обходить местные голубятни, совсем как моему прадеду, и собирать помет. Но это дело оказалось нестоящим. Я смог сделать серпентин, но не гранулированный порох, который нужен туркам для пушек и мушкетов.

— Я не понял. В чем разница? — спросил Гектор уважительно.

Он надеялся, что, работая с Бакли, если только это продлится, он узнает все, что мастер пожелает ему открыть.

— Огромная разница. Серпентин — то, что мы делали дома, основной порох, так сказать. Держи его сухим, хорошенько перемешивай, и все будет в порядке. Но он ненадежен. Именно заряд серпентина, который взорвался с запозданием, чуть не стоил мне правой руки. Гранулированный порох фабричного производства — другое дело. Его просеивают через грохот, так что он хорошо и равномерно перемешивается. Маленькие гранулы годятся для мушкетов и пистолей, гранулы побольше — для больших орудий. Насколько мне известно, во владениях турецкого султана никто не делает гранулированный порох. И уж конечно, не делают его здесь, в Алжире. Всякий, кому удалось бы изготовить его здесь, мог бы назначать свою цену.

— Кстати, о ценах, — рискнул Гектор. — Если правда, что кто-то едет сюда из Лондона, чтобы выкупить пленных, какую цену он даст?

Бакли с сочувствием глянул на юношу.

— Сколько сможет, столько и даст. И то, если он — человек честный. Когда дело касается выкупа, слишком многие хотят погреть на этом руки.

* * *

Работа в каменоломне заканчивалась за час до захода солнца, и Гектору не терпелось вернуться в баньо и рассказать Дану об ожидаемом посольстве из Лондона, о том, что уже скоро их выкупят. С каждым днем, начиная с того, первого дня в баньо, когда Дан спас его от похотливого капорала, Гектор все более проникался благодарностью к своему товарищу по неволе. Мискито попрежнему делился с ним овощами, похищенными с хозяйского огорода, и учил молодого ирландца обычаям баньо. Вряд ли Гектор смог бы выжить, не зная этих обычаев.

Не увидев своего друга во дворе баньо, Гектор поспешил в спальню посмотреть, не там ли Дан. Того не было. Не понимая, что могло задержать Дана, Гектор уже наполовину спустился обратно по лестнице, когда заметил под аркой прохода, ведущего к главным воротам, двух стражников-турок. Они вошли во двор, таща под руки какого-то раба. Гектор замер на месте. Человек, висевший между двумя стражниками, был Дан. Ноги его волочились по земле. Гектор сразу понял, что случилось. Он сбежал вниз, пересек двор и подоспел, как раз когда стражники бросили свою ношу и Дан рухнул наземь лицом вниз.

— Дан! — закричал Гектор в отчаянии. — Попробуй встать на колени и обними меня за плечи. Я подниму тебя.

Услышав голос Гектора, Дан поднял голову и скривился от боли.

— Правила, — пробормотал он. — Я не следовал своим же советам.

Потом, морщась, мискито приподнялся и припал к другу. Гектор помог ему дотащиться до спальни и осторожно уложил на койку.

Обычно невозмутимый мискито застонал, вытягиваясь.

— Плохо было? — спросил Гектор.

— Сорок ударов. Но могло быть и хуже. Пятьдесят или больше. Ага ди бастон — друг этого извращенца Эмилио. Так что он постарался расплатиться со мной за то, что я сделал с его дружком.

— Как это случилось?

— По моей же глупости. Работал я в саду, вдруг, смотрю, в кустах неподалеку женщина прячется. Она местная. Я ее несколько раз видел. И я знал, что она время от времени поджидает одного из огородников. Он испанец, раб, и задешево продает ей краденые овощи, потому что у нее мало денег, она бедная. Но стражник решил, что у нее любовные делишки с кем-то из огородников, и стал ее бить. Испанца поблизости не было, и я вступился. А стражник решил, что я и есть любовник, и он начал бить и меня тоже. На шум сбежались другие стражники. Меня отвели в баньо. Бросили на пол, лодыжки забили в деревянные колодки, которые два стражника подняли так, что плечами я уперся в землю, а ноги — вверху. Тут за дело взялся сам ага. Мне повезло, он своей палкой бил только по ступням, а если бы по ребрам — наверняка все переломал бы. Но я-то ладно, а ту несчастную женщину ждет кара пострашнее за то, что она спуталась с рабом.

— Лежи спокойно, а я пока схожу к французу-аптекарю, спрошу снадобья смазать твои пятки. Может быть, он продаст мне что-нибудь, — сказал Гектор.

Дан сунул руку под рубашку, поморщился и достал кошель, висевший у него на шее.

— Вот, возьми денег. Да смотри, чтобы он тебя не обманул.

— А что будет завтра? — Гектор был встревожен. — Ты ведь долго еще не сможешь ходить, тебе лежать нужно.

— Договорись с нашим добрым капоралом. Отдай ему остаток денег. Пусть освободит меня от работы на неделю или сколько там получится.


— Не беспокойся, — заверил Гектор, — я все сделаю. Зато у меня есть кое-какие новости, они тебя взбодрят. Кто-то едет из Лондона с деньгами, чтобы выкупить всех англичан-рабов. Может быть, узнав, что тебя схватили корсары, когда ты направлялся в Лондон с посланием к королю от народа мискито, он и за твое освобождение заплатит, чтобы ты мог завершить свою миссию.

Дан слабо усмехнулся.

— Твоя новость, друг, утишает боль лучше всякой мази. Если мне придется остаться здесь, вряд ли я вынесу еще одну порцию ударов.

* * *

Консул Мартин был человеколюбив и чувствителен и по этой причине не любил посещать баньо. Обиталища невольников, не говоря о вони и грязи в них, производили на него удручающее впечатление еще и потому, что заставляли чувствовать себя обманщиком. Указания, получаемые им из Лондона, неизменно гласили, что ему до́лжно держать себя дружелюбно и вежливо со всеми соотечественниками, коих держат в заточении. Но в то же время указывали, чтобы он отнюдь не входил с ними в рассуждения о возможном освобождении, а буде его принудят к таковым, обязан пресекать всякие разговоры о сем предмете.

По мнению консула, это превращало его в лицемера.

Вот почему в то утро он пребывал в настроении приподнятом, сопровождая в баньо мистера Эберкромби, только что прибывшего английского посланника, для бесед с пленниками. Наконец-то для этих несчастных, иные из которых вот уже пять или шесть лет ждут освобождения и возращения на родину, появилась надежда. И некоторая угрюмость посланника — «комиссара», как он сам предпочитал себя величать — не портила хорошего настроения консула.

Эберкромби оказался именно таким человеком, какого ожидал увидеть Мартин. У него были манеры старослужащего счетовода, печальное выражение узкого лица подчеркивалось длинной нижней губой и голосом — безжизненным и ровным. Комиссар прибыл три дня тому назад на борту английского сорокапушечного корабля, который теперь стоял на якоре в гавани, и насущной задачей комиссара было посещение различных баньо, в которых содержатся пленники-англичане. Таким образом он сможет определить истинную цену каждого раба, поскольку с деем было договорено, что кто бы ни владел данным рабом, выкуп должен равняться той сумме, за которую раб был продан на аукционе. Естественно, посланник дал понять, что вовсе не доверяет точности тех сумм, каковые сообщил ему секретарь дея.

Кроме того, Эберкромби поведал консулу, что намерен самолично сверить списки дея поголовно, ибо не пребывал в неведении относительно того, что многие самозванцы сказываются именами умерших или отсутствующих пленников, дабы получить свободу, заняв их место. К тому же Эберкромби считал своим долгом убедиться, что пленники находятся в добром здравии. Было бы пустой тратой средств, как он чопорно сообщил Мартину, выкупать человека, который умрет по пути домой.

На второй день в продолжение инспекции Мартин и комиссар, сопровождаемые толмачом, прибыли в баньо, где содержались Гектор и Дан. В соответствии с официальным списком, здесь находились не более полудюжины англичан, и Мартину было ясно, что Эберкромби постарается не задерживаться. В воротах их встретил один из янычар. Извинившись за отсутствие паши-надзирателя, он сообщил посетителям, что все узники-англичане собраны и готовы для беседы. После чего препроводил гостей в комнату для бесед, где уже ждал векиль хардж, младший казначей дея. При нем находился грек-невольник, тот самый толмач, как отметил Мартин, который был в порту при высадке новых пленников. И еще Мартин заметил, что для бесед выделена та самая комната, в которой заковывают новых рабов. Некоторое число цепей и кандалов оставили здесь как бы в беспорядке. Консул с отвращением подумал, что эти железа оставлены нарочно, дабы понудить комиссара не скупиться при выкупе пленников.

Опрос полудюжины человек занял немного времени, и Эберкромби уже складывал свои бумаги, когда по знаку казначея заговорил грек.

— Ваше превосходительство, мой хозяин спрашивает, хотите ли вы беседовать с другими рабами сегодня или продолжите завтра?

Лицо комиссара осталось угрюмым. Обратившись к Мартину, он спросил:

— Какие еще другие узники? Надеюсь, это не просто попытка вытянуть из нас побольше. Мы в общем-то уже исчерпали наш бюджет. В соответствии со списком, в этом невольничьем бараке других англичан не имеется.

Мартин вопросительно взглянул на переводчика.

— Люди, которых привез Хаким, — пробормотал грек. — Их статус, сколь известно, не определен.

Комиссар ждал объяснений от Мартина.

— О чем идет речь? — спросил он с кислой миной.

— Хаким-мореход — хорошо известный корсар, — начал Мартин.

— Знаю, знаю, — прервал Эберкромби. — Это он захватил торговца тканями Ньюленда. Его лондонский агент неделями докучал министерству, и я привез с собой первый взнос из его выкупа. Это дело не должно нас задерживать.

— Есть и другие пленники, захваченные Хакимом, — пояснил консул. — Я внес их имена в отдельный список и послал копию в Лондон.

Эберкромби порылся в своих бумагах.

— У меня нет таких записей, — сказал он брюзгливо.

— Не поговорить ли нам с ними, пока мы здесь? — предложил Мартин.

— Хорошо. Но давайте не будем больше терять время.

Грек кивнул стражнику, ждущему в дверях, и тот ввел человека, которого Мартин сразу же узнал. Это был тот самый юноша с умным лицом, привлекший его внимание в порту. Он похудел и загорел, но нельзя было не узнать эти черные волосы и живое выражение лица.

— Ваше имя? — бросил комиссар, явно желая поскорее закончить незапланированный разговор.

— Линч, сэр. Гектор Линч.

— Место рождения?

— Графство Корк, сэр.

— Это в Ирландии, не так ли?

— Да, сэр.

Эберкромби уставился на бумаги, лежащие перед ним.

— Я не вижу вашего имени в этом списке. Ваши родители и семья? Пытались они связаться с властями в Лондоне?

— Мой отец умер, сэр. А мать, вероятно, не знает, что со мной случилось. Она могла переехать к своим родственникам.

Комиссар поднял голову и окинул молодого человека недоверчивым взглядом.

— К родственникам? Кто они?

— Она родом из Испании.

— Из Испании? — теперь уже в голосе комиссара прозвучало подозрение. — Она папистка?

— Да, сэр. Моя мать католической веры, отец был протестантом.

Эберкромби поджал губы. Консулу Мартину стало ясно, что теперь английский посланник настроен к юноше враждебно. Последовавшие вопросы это подтвердили.

— Ваш покойный отец родился в Ирландии?

— Да, сэр.

— И его предки жили там же?

— Это так.

Комиссар Эберкромби сухо кашлянул.

— В таком случае я сожалею, мистер Линч, но ваше дело выпадает из моей компетенции. Договор между правительством его величества и властями в Алжире, касающийся выкупа пленников, распространяется только до тех подданных его величества, которые родились или живут в Англии, Шотландии и Уэльсе. В тексте нет упоминания об Ирландии. Следовательно, я не вправе тратить выделенные мне средства за пределами указанной компетенции.

Консул Мартин заметил, как на лице юноши промелькнуло выражение недоверия, которое сразу же сменилось упрямством. Линч продолжал стоять перед столом. Комиссар же решил, что тот просто не понял сказанного.

— Я имею в виду, мистер Линч, что я не в состоянии санкционировать выплату из средств, находящихся в моем распоряжении, чтобы вызволить вас или других ирландских подданных его величества. Бесспорно, это дело может быть рассмотрено по моему возвращению в Лондон. Я привлеку внимание к этому недосмотру, и следует надеяться, что государственный совет дополнит соответствующие пункты договора. А сейчас я ничем не могу быть вам полезен.

Мартин ожидал, что молодой ирландец выкажет свое разочарование, даже негодование. Но, к его удивлению, юноша только взглянул на список дея и спросил:

— С разрешения вашей чести, есть ли в вашем списке пленницы?

Комиссар с раздражением перевернул лист лицевой стороной вниз и ответил:

— Это не ваше дело.

— Я спрашиваю потому, что моя сестра Элизабет была захвачена в одно время со мной и у меня нет сведений о том, что с нею сталось.

Консул Мартин, видя, что комиссар не собирается отвечать на вопрос, вмешался.

— Мы имели возможность побеседовать со всеми пленницами в Алжире. Их всего пять, и получено согласие на выкуп всех. Ни о какой Элизабет, однако, не упоминалось.

Только теперь консул увидел, что свет надежды погас в глазах молодого ирландца.

— Это все, мистер Линч. Вы можете идти, — холодно объявил комиссар.

— Я прошу о милости, — сказал молодой человек.

Он все еще стоял на месте.

— Вы испытываете мое терпение, — вскипел Эберкромби.

Но ирландца это не остановило.

— Здесь, в баньо, есть узник, которого алжирцы захватили на пути в Лондон с посланием к королю. По совести говоря, следует подумать о том, чтобы выкупить его. Он ждет во дворе.

— Это настолько же бесцеремонно, насколько абсурдно… — начал Эберкромби голосом кислым от изумления.

И снова консул решил вмешаться.

— Откуда он, этот гонец с посланием? — спросил он.

— С Карибов, сэр.

Консул Мартин взглянул на комиссара. Как и всякий человек, связанный с торговлей, он знал, что политическое влияние вест-индских купцов в Лондоне весьма велико. Все, что касается Карибов, требует особого внимания. Комиссар явно был того же мнения, поэтому Мартин решил, что этот вопрос следует рассмотреть.

— Ступайте. И будьте добры передать тому человеку, что мы его примем.

Глядя, как молодой ирландец повернулся и направился к выходу, консул поймал себя на том, что правота лондонского начальства представляется ему весьма сомнительной и куда милосерднее было бы вообще не давать пленнику повода для каких-либо надежд. Мартин попытался представить себе, что почувствовал бы он сам, когда бы родина, которая, как он надеялся, должна его защитить, столь бесцеремонно от него отказалась. Едва ли он сумел бы выказать столько достоинства и самообладания, как этот молодой человек, покидающий комнату. Остается только надеяться, что следующая беседа завершится не столь позорно.

* * *

Гектор слонялся по двору, ожидая друга. Он нарочно думал о том, как идут дела у Дана, чтобы не впасть в черную тоску.

Прошло не более пяти минут, как тот появился. По лицу его нельзя было ничего понять.

— Человек, одетый в черное, не поверил мне, — сказал Дан без всякого выражения. — Он просил показать ему послание, которое я вез королю. Я ответил, что у мискито нет письменности. Мы передаем наши послания устно, даже самые важные.

— И что он сказал? — спросил Гектор.

— Что ему нужны надлежащие начертанные на бумаге доказательства моей правдивости. Человек, сидевший рядом с ним, был более дружелюбен. Он сказал, что слышал о моем народе и что мой народ помогал англичанам. Он даже убеждал того, другого, говорил, что если мискито просят считать их подданными короля, то мое имя необходимо добавить в список тех, кого следует выкупить.

— И тот согласился?

— Он ответил, что будет следовать тем же правилам, что и в твоем случае, и что договор с Алжиром касается только английских подданных, захваченных на кораблях под английским флагом. А я сказал ему, что корсары захватили меня на испанском судне, так что, видимо, я не могу быть внесен в список тех, кого следует выкупить.

Гектор смотрел на стертые плиты двора. Впервые за все время неволи он потерял надежду. Он вдруг понял, что ему год за годом предстоит жить в баньо, и это убивало.

— Я тебя понимаю, Дан, — сказал он. — Очень даже понимаю. Похоже, тут уже ничего не поделаешь и нам отсюда не выбраться. Мы останемся здесь и здесь же сгнием. Никто и пальцем не пошевелит, чтобы вызволить нас.

Но, к его удивлению, Дан ответил спокойно:

— Тогда мы сами пошевелим пальцами.

Гектор озадаченно посмотрел на друга.

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что мы станем турками. Это нетрудно. Всего и нужно, что поднять палец к небу в присутствии двух свидетелей, правоверных мусульман, и признать, что Аллах — истинный Бог, а Мухаммад — Его Пророк. Вот и все… И конечно, ты подвергнешься обрезанию.

— Обрезанию?

— Ну да, ножом отрежет кожу на твоем мужском органе в знак того, что ты обратился.

Хотел того Гектор или нет, но вид у него был такой, будто его сейчас стошнит.

— А что тут такого? — продолжал Дан. — Когда ты станешь ренегадо — обращенным мусульманином, — у тебя будет гораздо больше возможностей найти хорошую работу, которая вызволит тебя из баньо, и, кроме того, тебя уже не смогут послать на галеры. Ты думаешь, что в каменоломне работа тяжелая, но поймешь, что это пустяки, когда тебя посадят на одну цепь с тремя-четырьмя другими рабами и ты возьмешься за весло длиной футов в тридцать. Сейчас конец лета, и скоро все галеры вернутся в гавань. Но с приходом весны каждому крепкому мужчине в баньо грозит участь оказаться на гребной скамье.

Гектор на минуту задумался.

— Нет ли какого-нибудь другого способа выбраться отсюда? К примеру, мастер пороховых работ — он ведь свободен и остается христианином.

Дан покачал головой.

— Нет. Он приехал в Алжир по своей воле. Он может оставаться христианином. Мы — другое дело. Таков обычай.

— И тебя не беспокоит, что ты станешь мусульманином?

Дан пожал плечами.

— Я уже говорил, у мискито много богов и духов. И у турок тоже, хотя они и говорят, будто есть только один бог. Мой хозяин, владелец сада, — мусульманин, но верит и в тех, кого называет джиннами и ифритами, и в злых духов, которые могут утащить его или причинить несчастье. Так что я могу признать, что Аллах — единственный бог, и при этом верить в духов, которых мой народ всегда почитал.

— Тебе, Дан, пойти на такое куда проще, чем мне. Мою матушку, если я когда-нибудь снова ее увижу, это просто убьет.

— А может быть, она тебя и поймет. Слушай, Гектор. Если ты хочешь отыскать свою сестру, тебе нужно выбраться из баньо. Сидя здесь, ты никак не сможешь ни найти ее, ни помочь. А ставши ренегадо, ты по крайней мере сможешь расспрашивать тех, кто носит тюрбан. Вдруг они слышали что-нибудь о ней. Кроме того, если тебя тревожит, что ты можешь стать совсем турком — кто тебе мешает носить крест тайком? Именно так поступают другие ренегадос, потому что боятся, что их бог отвергнет их после смерти.

— Ладно, — заявил Гектор.

Он принял решение. Временами Дан казался ему старшим, настолько был рассудительнее и увереннее самого Гектора, хотя разница в годах между ними была совсем невелика.

— Я согласен, но только если мы сделаем это вместе.

— Конечно, — ответил Дан. — Мы сделаем это вместе.

## Глава 9

Два человека в свете вечернего заходящего солнца наблюдали за тем, как английский торговый корабль поднял якорь и отошел от алжирского мола.

Внизу, в гавани, консул Мартин затосковал по родине, уже сожалея о том, что отклонил приглашение Эберкромби отправиться в Англию вместе с ним. Мартин объяснил свой отказ тем, что у него остались неотложные торговые дела здесь, в Алжире, а на самом деле ему вовсе не хотелось провести все шесть недель плавания в обществе угрюмого комиссара и надутого торговца тканями Ньюленда. Подробности выкупа Ньюленда были окончательно улажены без затруднений. Эберкромби привез задаток наличными — десять процентов от суммы, которую алжирцы требовали за освобождение торговца. Деловые компаньоны Ньюленда в Лондоне выдали эту сумму, а поверенный банкир в Неаполе, занимающийся выкупами, поручился за остальное. Сумма будет перечислена только тогда, когда торговец благополучно вернется домой. Быстрота, с какой совершилась эта торговая сделка, особенно подчеркнула неповоротливость правительства в делах выкупа, в результате чего вывезти удалось всего три дюжины англичан. Из ирландцев же не выкупили никого. Комиссар после неприятной беседы с Гектором Линчем ясно дал понять, что более не желает встречаться с соотечественниками этого молодого человека. И Мартину пришлось отказаться от всяких попыток устроить такие встречи в баньо.

Больше никто и никогда не услышит об этих несчастных, думал консул, поднимаясь в гору, к своей резиденции. Одно только облегчало его душу, пребывающую в унынии: наконец-то он избавился от докучливого Ньюленда.

Второй человек, наблюдавший, как английский корабль выходит в море, также испытывал некое облегчение. То был предводитель галер Тургут. Едва он услышал, что за английских пленников в Алжире собираются заплатить выкуп, как тут же дал взятку секретарю дея, чтобы тот вычеркнул из своего списка имя английского матроса Дентона. Дентон показал себя умным корабелом, и Тургут посчитал, что тот стоит гораздо больше своей покупной цены, а посему пусть и дальше работает на верфи, особенно учитывая, что корабельный мастер наконец-то нашел для починки «Славы моря» брус нужной длины. Тургут слишком хорошо понимал, что ему необходимо привести свою галеру в порядок за три месяца, до начала нового сезона, а иначе он не выберется из денежных затруднений. Все, что могло ускорить дело, ставилось на первое место, а особенно — работа умелого корабельного плотника.

Глядя вниз из своего сада на крыше, Тургут радовался, что его маленькая хитрость удалась. Он даже взял перо и бумагу, чтобы сделать беглый набросок отплывающего третьесортного англичанина для будущих заметок. Вполне возможно, что когда-нибудь «Слава моря» встретится с этим кораблем во время похода, и, не зная о том заранее, всегда трудно было сказать о корабле неверных — мирный тот или военный. На взгляд Тургута у всех у них были схожие очертания и размещение парусов, вне зависимости от того, несли ли они на борту богатый груз или пушки. И ни в какое сравнение они не шли с его любимой «Славой моря», подумал он. Никто не примет длинный хищный корпус галеры за неуклюжее торговое судно. «Слава моря» — это помост для битвы, а не корыто, набитое товарами. Он подержал готовый набросок на легком ветерке, чтобы просохли чернила, и еще раз уверил себя, что поступил правильно, когда отказался от парусника в пользу галеры. Есть что-то позорное в том, как эти высокие корабли сражаются на расстоянии — пушки против пушек, — когда враги кажутся не более чем крошечными фигурками вдалеке. Не в пример лучше честная битва, плечом к плечу и глядя в глаза врагу. Такова его личная узанца.

Тихое покашливание нарушило течение его мысли. В сад на крыше явился слуга, принес записку. Ее только что доставил какой-то раб из баньо. Развернув бумагу, Тургут увидел, что она написана аккуратно и правильно, почерком знающего свое дело писца. Долгий опыт чтения иноземных карт научил Тургута понимать даже неразборчивые письмена неверных, и ему не составило труда прочесть написанное на лингва франка. Автор записки сообщал, что он хочет исповедовать веру в Аллаха и смиренно молит морехода дать свое согласие на совершение обряда обрезания. Это Тургута озадачило. Но тут же он вспомнил, что для принятия ислама раб должен получить разрешение своего хозяина. Тургут нахмурился, соображая, кто же из его рабов захотел принять истинную веру. Записка не была подписана. Однако, если гонец явился в последний час перед заходом солнца, когда ворота баньо еще открыты, и, надо полагать, бегом бежал в гору, чтобы успеть отнести записку, стало быть…

— Где человек, который это принес? — спросил Тургут.

— Он ждет на улице, — ответил слуга.

Спустя минуту гонец предстал перед Тургутом, и мореход узнал в нем того самого юношу, которого одолжил городскому казначею.

— Кто это написал? — спросил он, держа в руке бумагу.

— Я, эфенди. Я хочу стать мусульманином.

— А кто ее тебе написал?

— Никто, эфенди. Я сделал это сам.

Тургут вспомнил день, когда он купил юношу на аукционе. Он вспомнил, что уже тогда подумал, не станет ли этот юноша с таким живым лицом весьма полезным пополнением его челяди, полезным не столько силой, сколько умом. Если бы не злорадство этого скупца, городского казначея, он, Тургут-мореход, давно бы уже приспособил юношу-грамотея к соответствующему делу. И Тургут подумал: уж теперь-то он сможет обвести казначея вокруг пальца. Он одобрит обращение молодого человека, а потом сообщит казначею, что раб вскоре станет добрым мусульманином, а стало быть, должен жить в доме, где уважают истинную веру. Это умерит пыл казначея и заставит вернуть раба под надзор Тургута.

— Я рад, что ты решил сказать шахаду. Даю свое согласие, — объявил Тургут. — Напомни мне, как тебя зовут, чтобы я мог известить пашу-надзирателя и совершить обряд здесь, в моем доме. О свидетелях я позабочусь.

— Меня зовут Гектор Линч, эфенди. — Гектор бросил на Тургута открытый взгляд. — Не будет ли ваше превосходительство столь благосклонно, чтобы провести такой же обряд для моего друга? Он тоже хочет исповедовать истинную веру.

Тургут хотел было отказаться, но Гектор продолжал:

— У моего друга нет соотечественников в баньо. Он чужеземец из далекой страны, там, за западным океаном.

Тургут огладил бороду. Любопытство его разгорелось. На память пришли нарисованные на карте его предка западный океан и дальний берег, украшенный изображениями странного вида животных и загадочными описаниями. А вдруг появится возможность раскрыть какую-то из этих тайн?

— Я поговорю с ним. Приходите в это же время завтра, и я все решу.

* * *

На другой вечер Гектор привел Дана в дом предводителя галер. Оба оделись в чистую одежду. После недолгого ожидания их провели в библиотеку Тургута. То была просторная комната с потолком, расписанным непрерывным геометрическим узором красного, зеленого и черного цветов; вдоль стен стояли шкафы и полки. Юноши застыли в почтительном ожидании, а предводитель галер внимательно их разглядывал.

— Да пребудет с вами мир, — начал он.

— И с вами тоже да пребудет мир, — ответили они с почтением.

— Твой товарищ сказал мне, что ты тоже хочешь сказать шахаду. Это так? — спросил предводитель у Дана.

— Так, ваше превосходительство.

— Ты сообщил об этом своему хозяину?

— Еще нет, господин. — Дан помолчал. — Если ваше превосходительство окажет такую милость и купит меня, цена будет умеренной.

— Это почему же?

— Недавно у меня были неприятности. Но это произошло по ошибке.

— Меня не волнует, попал ли ты в неприятности справедливо или несправедливо. Гораздо важнее, что ты можешь быть мне полезен, — сказал Тургут и указал на свою подставку для книг. На ней была развернута карта западного океана, созданная его предком. — Посмотри сюда и скажи, видишь ли ты здесь что-нибудь тебе знакомое.

Дан некоторое время смотрел на карту и потом покачал головой.

— Нет, ваше превосходительство. Ничего такого. С вашего разрешения, я не умею читать.

— Ты не узнаешь ни одной из этих картинок и рисунков?

Дан вновь покачал головой.

Тургут был разочарован.

— Ну что ж, ты, по крайней мере, честен. В таком случае, подумай и скажи, чем ты можешь мне быть полезен. Зачем мне тебя покупать?

Дан растерялся, воцарилось неловкое молчание, которое прервал Гектор.

— Эфенди, мой друг хорошо плетет веревки и вещи из веревок, — сказал он. — Он будет очень полезен на верфи.

Тургут с тревогой вперил в Гектора взгляд своих карих глаз. «Значит, — подумал он, — даже рабы в баньо знают о том, что ему позарез нужно спустить „Славу моря“ на воду». Это было унизительно, но он не мог не восхититься сообразительностью молодого человека.

— Прекрасно, — согласился он. — Я поговорю с твоим хозяином. Если он запросит подходящую цену, я, пожалуй, куплю тебя, и тебе об этом сообщат.

Когда Дан и Гектор поспешали вниз по склону к своему баньо, Дан спросил:

— С чего ты взял, что я смыслю в веревках и могу работать на верфи?

— Помнишь мой первый день в баньо? — откликнулся Гектор. — В спальне не было свободных мест, и ты предложил сплести мне постель. Ты тогда сказал, что мискито плетут их, когда ходят на охоту, из чего следует, что ты умеешь плести веревки, вязать узлы и все такое.

* * *

Казначей, хотя и неохотно, согласился с тем, чтобы Гектора сняли с попечения бейлика и направили жить и работать в доме Тургута. Юноша явился туда прохладным зимним утром, завернув свои скудные пожитки в одеяло. Француз-управляющий, тоже раб, показал ему комнату в задней части дома, где Гектору предстояло жить вместе с остальной челядью.

— Сам увидишь, предводитель галер — хозяин хороший, — доверительно говорил управляющий, пока они шли по главному двору с подставками для цветов и вьющихся лоз и с большим фонтаном посередине. — Он малость отстал от времени в своих понятиях, потому что провел большую часть жизни в Константинополе при дворе султана. Но если ты будешь верно служить ему, он будет с тобою добр.

— А его семья? Она здесь? — спросил Гектор.

— Обе жены здесь, — ответил француз. — Но ты едва ли их увидишь. Дом у морехода устроен на старый манер, и женская половина расположена отдельно. Они занимают большую часть второго этажа, а у дверей — сторож. Нет, думаю, ты с ними не встретишься. Что же до детей, то у морехода их нет, и это его сильно печалит. Позже я познакомлю тебя с другими слугами, а теперь тебе пора узнать свои обязанности. Предводитель уже сидит над книгами и картами. Твое дело — помогать ему в библиотеке.

Когда Гектора ввели в библиотеку, мореход оторвал взгляд от пергамента, вполне приветливо поздоровался, после чего указал на груды бумаг, лежащих на низком столике, и сказал:

— Давай посмотрим, что ты в них поймешь.

Гектор понял, что его подвергают своего рода испытанию, и стал внимательно рассматривать бумаги. И почти сразу опознал в них страницы, вырванные из судовых журналов. Большая часть была на испанском, но немало было написанных по-французски или по-итальянски, а иные, скорее всего, по-голландски. Некоторые языки он даже не мог назвать, но вполне мог предположить, о чем говорят записи, поскольку кораблеводителей любой национальности заботит, надо полагать, одно и то же — ветер, погода, земля на горизонте, таможенные пошлины и цены. Так он и сказал Тургуту, которого, по всей видимости, такой ответ вполне удовлетворил.

— Хорошо. Дальше мне нужно, чтобы ты выяснил, содержатся ли в этих записях какие-либо полезные сведения и подробности, которые могут быть отображены на карте или вписаны в путеводную лоцию.

Весь день ушел на разбор бумаг. Гектор откладывал в сторону ненужные листы и разделял на стопки остальные, в зависимости от мест, которые в них описывались.

— Я составил список всех упомянутых портов и каждый отметил своим цветом, — доложил он Тургуту. — То есть я сделал так: каждую страницу, на которой упоминается определенный порт, я заложил нитью определенного цвета.

Тургут подошел к большому сундуку кедрового дерева, стоявшему в углу, и поднял крышку.

— Здесь я храню записки и наблюдения, которые собрал за полжизни странствий. Они в полном беспорядке. Мне нужно, чтобы ты нашел способ сверить сведения, содержащиеся в них, с описаниями в судовых журналах, а потом решил, что в каждом случае тебе кажется более правильным. Чтобы сделать это, тебе придется сперва научиться читать мой почерк, зачастую не слишком разборчивый, потому что записи делались на кораблях, да и пишу я турецкими буквами.

— Я сделаю все, что в моих силах, эфенди, — ответил Гектор. — В баньо один сириец-христианин, которого взяли в плен в Леванте, показал мне, как пишут арабы. Мне бы немного подучиться, и я смогу выполнить вашу волю.

— Великолепно! — воскликнул Тургут. Его надежда обновить китаб-и-бахрия возрастала с разрешением каждой новой задачи, которой он нагружал нового писца. — Я дам тебе учителя, известного мне образованного человека. У него ты получишь несколько уроков основ нашей каллиграфии, и не будет вреда, если ты к тому же поучишься у него турецкому языку. Лингва франка весьма годится для простого общения, но придет время, когда нам потребуется обсудить слишком тонкие предметы, касающиеся навигации и картографии. Отныне эта библиотека — место, где ты будешь работать каждый день, кроме, разумеется, пятницы. Я прикажу управляющему, чтобы полуденную трапезу приносили сюда, и тебе не придется понапрасну тратить время.

* * *

Прошло еще несколько дней, и Гектор обнаружил, что задачи, поставленные перед ним, доставляют ему удовольствие. Он с радостью принимал каждую новую трудность — будь то разбор выцветших или отрывочных заметок, нацарапанных неведомыми капитанами, или последующее сведение этих отрывков в целокупное последовательное описание, которое — так сказал ему хозяин — когда-нибудь превратится в карты земель или морей. Он научился разбирать почерк хозяина, несмотря на то что у предводителя галер была пренеприятная привычка использовать в одном и том же предложении и вычурное письмо дивани, принятое при дворе, и самую обычную повседневную скоропись. Кроме того, уже через две недели Гектор начал понимать разговорный турецкий настолько, что мог следовать за предводителем в блужданиях по горам сведений, собранных в его архивах за многие годы.

Тургут наугад доставал из сундука какой-нибудь документ и читал его, то и дело останавливаясь и пытаясь припомнить, что именно он хотел отметить столько лет назад. Гектор же должен был сверять эти сведения с другими, извлеченными из судовых журналов. Время шло, Гектор все более и более выказывал свои способности, а Тургут-мореход понемногу приобретал привычку обращаться с ним скорее как с даровитым племянником, чем как с некоей собственностью, купленной на аукционе.

* * *

Однажды утром Гектор сидел один в хозяйской библиотеке, изучая покрытые пятнами соли страницы судового журнала какого-то голландского капитана, когда вдруг заметил яркий блик света, отброшенный предметом на полке. Гектору пора было отдохнуть, оторваться от работы, и он решил посмотреть, что это бликует. Поток солнечных лучей отражался от тонкого медного диска шириной примерно в ладонь. Диск был покрыт арабскими письменами. Всего там было четыре таких диска, в одном из которых имелось несколько отверстий весьма странных очертаний. Очевидно, эти диски в точности подходили к поверхности некоего круглого инструмента, лежавшего рядом на полке. И он был сделан из тяжелой меди. Гектор все еще разглядывал их, пытаясь понять, что это такое, когда в комнату вошел Тургут и, встав позади него, сказал:

— Это мне подарил отец моего отца, да пребудет с ним мир. Вот станешь мусульманином, и тогда порадуешься, заимев такой же инструмент. Давай-ка я покажу тебе, в чем тут дело.

Взяв прибор, Тургут поднес его к глазам. Тут Гектор заметил, что на тыльной стороне прибора закреплена маленькая медная планка с глазком на каждом конце. Планка поворачивалась на оси.

— Держи вот так, — сказал мореход, прищурив один глаз, другим же глядя в прорези и медленно поворачивая планку, — и смотри на звезду, которую выбрал. Целься, как из мушкета. Этой линейкой, именуемой «алидада», измеряются углы горизонта.

Он перевернул инструмент и показал Гектору цифры, начертанные на тыльной стороне.

— Если диски настроены правильно, ты сможешь определить время восхода и захода солнца, в какой бы части света ты ни находился, и какие звезды и созвездия будут ночью у тебя над головой, и время их восхода и заката. Таким образом ты узнаешь точное направление на Каабу в Мекке и сможешь совершить молитву в должном направлении в должное время.

— Вот, значит, как на том корабле, что привез нас в Алжир, один пленный моряк, глядя на небо, мог определить, в каком направлении мы идем и сколько прошли, — пробормотал Гектор. — Он говаривал, что звезды могут сказать о многом.

— Это правда, — отозвался Тургут, — и по воле Аллаха именно люди истинной веры первыми постигли чудеса небесного свода. Давай-ка я покажу тебе еще кое-что.

Он достал из ближайшего шкафа нечто, похожее на круглый бумажный фонарь, и осторожно повертел его в руках.

— Посмотри, что на нем начертано.

Приглядевшись, Гектор понял, что фонарь сделан из пергамента, натянутого на тонкий медный каркас. На пергаментную поверхность было нанесено с дюжину изображений: медведь, какие-то люди, диковинное существо — наполовину коза, наполовину рыба, еще существо, вроде краба. Наконец до него дошло, что это знаки зодиака и созвездия.

— Это карта небес, — сказал мореход. — Я купил ее давным-давно у торговца диковинками. У самого султана имеется множество подобных вещей — ученые-звездочеты называют их небесными глобусами, только султанские глобусы куда больше. К примеру, огромный шар из чистого мрамора с высеченными на нем сорока четырьмя созвездиями и звездами, числом более тысячи двадцати пяти. Однако этот, хотя он и скромен, для меня — драгоценен. Смотри внимательнее.

Гектор стал разглядывать фигурки на глобусе. Каждое изображение вмещало в себя группу звезд. Однако звезды в каждом рисунке были разбросаны столь беспорядочно, что ему подумалось: богатое же нужно иметь воображение, чтобы увидеть в них очертания какой-либо фигуры. Но предводитель вновь заговорил с еще большим воодушевлением:

— Продавец сообщил мне, что один из великих ученых севера — то был голландец — создал эту звездную карту более сотни лет назад. Карта охватывает все, что он узнал о небесной сфере, все, что он извлек из книг в результате многолетних трудов. Едва увидев эту вещь, я понял, что должен ее купить. Ибо сразу заметил, что голландец этот начертал имена созвездий на языке тех людей, чьи знания он использовал, — на языке священного Корана. Видишь, вот здесь, на созвездии, имеющем очертания льва, он написал «аль-Асаб», а вот здесь созвездие «аль-Акраб» — есть такое насекомое, носящее смертельный яд в своем изогнутом хвосте.

Теперь Гектор понял, отчего глобус вызывает у его господина такой восторг. Голландец, создатель звездной карты, написал названия созвездий не на латыни и даже не на своем родном языке — он написал их по-арабски.

— А здесь! И здесь! И здесь! — Тургут тыкал пальцем в названия отдельных звезд, отмеченных на глобусе. — Заметь, какие имена он дал: «Ригель», что на языке правоверных означает «нога». А это — Птица, а вот звезда Альдебаран, что значит «последователь», ибо она словно гонится за шестью звездами в созвездии, которое мы именуем «Бык».

Некое воспоминание промелькнуло в голове Гектора: ярмарка в Ирландии, палатка предсказателя, куда его с сестрой привела мать. Тогда ему было не более шести-семи лет, но до сих пор он не забыл ту занавеску — кусок потрепанной бурой ткани, усеянной звездами и знаками зодиака.

— А можно предсказать будущее, пользуясь этой звездной картой и тем медным инструментом? — спросил он.

Тургут ответил не сразу.

— Этот инструмент и глобус, взятые вместе, можно использовать для вычисления положения звезд на момент рождения человека, а по этим данным можно предсказать его судьбу. Но — берегись! Пророк, да пребудет с ним мир, остерегает: «Смотрите и созерцайте все, что есть на небесах и на земле! Но откровения и пророчества бесполезны людям, которым не дано понять».

Он бережно водворил глобус на место и, повернувшись к Гектору, добавил серьезно:

— Разумнее употреблять сии предметы для насущных наблюдений и, подобно паломникам, свершающим, полагаясь на звезды, хадж в Мекку, прокладывать свой пути по бездорожью пустынь и морей.

## Глава 10

— Это весьма достойный человек, — говорил Гектор Дану, когда друзья встретились в выходной день — пятницу. — Его управляющий сказал мне, что предводитель никогда и никому из своих слуг не поручает такого дела, какого сам не смог бы сделать. Еще он сказал, что турки-аристократы полагают, что приказывать могут единственно те люди, которые сами умеют подчиняться. Предводитель принадлежит к одному из самых знатных родов Константинополя, но начинал он как юнга, который чистит якорные цепи от ила, когда их вытягивают лебедкой на борт галеры. А когда он достаточно возмужал, ему пришлось шесть месяцев просидеть на гребной скамье.

— А мой хозяин не желает продавать меня твоему предводителю, несмотря на то, что я собираюсь стать турком, — проговорил Дан. — После того наказания мне поручают только самую грязную работу в саду. Хозяин, видно, считает, что наказания мне мало.

Гектор окинул взглядом мрачный двор баньо, вспомнил мерзкий случай с похотливым капоралом и понял, что никогда еще не видел своего друга в таком унынии.

— Вот если бы придумать, чем ты можешь быть полезен в библиотеке, — сказал он, — тогда бы ты наверняка попал в дом предводителя.

— Работа в библиотеке? Это вряд ли возможно. Я ведь не умею ни читать, ни писать, — заметил Дан. — Тот лист, который он мне показывал, для меня ничего не значит. Просто много черных линий и какие-то пустяковые, плохо нарисованные картинки. Я бы мог нарисовать и лучше.

Гектор в недоумении уставился на друга.

— Ты мог бы нарисовать лучше? Что ты хочешь сказать?

— Да все эти деревья и рыбы какие-то неуклюжие, а еще кто-то пытался нарисовать птицу, которую вы называете попугаем. Так этот попугай вовсе не похож попугая, а я их перевидал множество. И нарисован неправильно, и раскрашен по-дурацки. Вот почему я и сказал предводителю, что ничего не узнаю. Наверное, надо было сказать, что там есть плохо нарисованный попугай.

— То есть ты говоришь, что мог бы нарисовать его лучше?

— Конечно.

— А ну-ка докажи! — воскликнул Гектор.

Он вдруг разволновался и бросился к одному из писцов баньо, сидящих на корточках у стены, купил у того лист бумаги, одолжил перо и чернила и, вернувшись, сунул все Дану.

— Нарисуй-ка мне попугая, — потребовал он.

Дан с сомнением покосился на гусиное перо. Кончик пера притупился и размахрился. Бумага была грязная и мятая.

— С этим ничего хорошего не получится, — сказал он.

— Почему же?

— Я рисую и крашу на коже, а не на бумаге.

— Ты имеешь в виду пергамент, сделанный из овечьей кожи, как у монахов, у которых я учился в Ирландии?

— Нет. Я наношу свои рисунки на человеческую кожу.

На мгновение Гектор смутился, решив, что его друг сейчас сообщит, что мискито сдирают кожу с человеческих трупов. Но Дан тут же его успокоил.

— Я рисую на живых людях. Научился этому в детстве. Есть в лесу племя, оно живет далеко от берегов мискито. Эти люди ходят полуголыми, а кожа у них вся разрисована — птицами, деревьями и цветами. Я был еще совсем мальчишкой, когда совет мискито послал меня к ним, ну, как бы заложником, а один из их юношей перешел жить в мою семью. А рисуют у них женщины. Они проводят много времени, разрисовывая цветными картинками своих мужчин, и считают, что мужчинам это идет, что они от этого хорошеют. Хорошо сделанные рисунки словно живые, потому что шевелятся, когда человек двигается. Так вот, я ведь был не из их племени, а чужак, и женщины баловали меня — показали, как делать краски и кисточки.

— Ты умеешь сам делать себе кисти?

— Это очень просто. Срезаешь веточку с нужного куста, жуешь кончик, пока он не размочалится, вот тебе и кисточка.

— А краски?

— Цветные земли, тертые камни из ручья и цветной сок растений из леса. Можно составить почти любой цвет. Синий или красный — проще простого, желтый потруднее. А иногда — к празднику или свадьбе — женщины сначала разрисовывают мужчин, а потом, пока краска еще не высохла, втирают им в кожу блестящий песок, так что мужчины прямо сверкают.

Гектор удивленно взирал на друга.

— Покажи мне, как ты рисуешь. Ничего, что в баньо нет ни цветной земли, ни лесных растений.

Тогда Дан подошел к торговцу жареным мясом и попросил у него кусочек угля из жаровни. Вернувшись, он взял лист бумаги, расправил тот на земле, разгладил и угольком начертал на нем пять-шесть быстрых штрихов, после чего вручил рисунок Гектору. На листе возникло точнейшее изображение чайки, делающей резкий поворот в полете.

— Годится? — спросил он.

Потрясенный Гектор разглядывал рисунок.

— Еще как! Да будь у меня сколько угодно времени и самые лучшие кисти, мне бы не удалось нарисовать ничего подобного.

— А по мне быть художником лучше, чем огородником, — сказал Дан.

— Слушай, Дан, а если я снабжу тебя запасом бумаги и перьями, вроде вот этого, ты сможешь научиться рисовать и красить ими, а? Тебе нужно научиться рисовать такие же картинки, какие ты видел на карте, — только лучше, гораздо лучше.

— Так ведь рисовать куда легче, чем читать и писать, — уверенно ответил мискито.

Весь следующий месяц каждую пятницу Гектор рассказывал Дану, какие именно изображения встречаются на картах земель и морей — горы, корабли, рыбы, вьющиеся розы — и сам делал неуклюжие наброски, чтобы показать Дану, как все должно выглядеть. Однажды, с трудом преодолев угрызения совести, он выкрал из библиотеки предводителя неподшитый лист из стопки разрозненных карт и принес его в баньо, чтобы показать другу. Через день карта вернулась на свое место.

И вот однажды, решив, что Дан вполне овладел пером и бумагой, Гектор принес из баньо в дом предводителя нечто такое, что, по его мнению, могло послужить к спасению Дана.

* * *

Когда на другое утро Тургут появился в библиотеке, Гектор уже был готов.

— С вашего позволения, эфенди, — сказал он, — я хотел бы показать вам один рисунок.

Тургут вопросительно глянул на него.

— Рисунок? Ты нашел его среди судовых журналов?

— Нет, эфенди, это вот что, — и Гектор вынул из рукава листок бумаги с последней работой Дана пером и цветными чернилами — вид на Алжир с моря, запечатлевший все характерные черты: мол гавани и маяк, городская стена, дворец дея наверху и сады на склонах.

Тургут тотчас узнал Алжир.

— И ты это сделал сам?

— Нет, эфенди. Это нарисовал тот самый раб, мой друг.

— Тот, что родом с другого берега западного океана? — Тургут сразу же все понял. — Очевидно, ты полагаешь, что он более чем способен принести пользу здесь, в библиотеке, что его мастерство весьма пригодится при изготовлении новой китаб-и-бахрия?

— Именно так, ваше превосходительство.

Тургут немного подумал, а потом спокойно проговорил:

— Воистину, дружба налагает на нас свои обязательства. Я готов предложить его хозяину большую цену. Как только дело будет улажено, твой друг приступит к работе в качестве рисовальщика и жить будет в этом доме. И тогда, вполне своевременно, вы оба отпразднуете обращение в истинную веру. А до тех пор вам следует подумать о новых именах.

* * *

— Надеюсь, у этого абдала достаточно твердая рука и острое лезвие, — сказал Дан в то утро, когда им с Гектором предстояло принять ислам.

Друзья жили вместе в доме Тургута, готовясь к обряду, который предводитель назвал сунной. Они уже посетили одну из общественных бань Алжира и облачились в новые белые одеяния.

— Судя по числу рабов из баньо, принявших ислам, он только и делает, что обрезает крайнюю плоть, — завил Гектор с уверенностью, каковой вовсе не испытывал. — Поскорее бы все кончилось. И чтобы не было больше шуточек насчет того, что тебе, мол, слишком больно, чтобы ходить не согнувшись.

— …или чтобы заниматься любовью, — добавил Дан.

— Мне это неизвестно, — признался Гектор. — Я никогда не был с женщиной понастоящему. Всего пару раз встречался с деревенскими девушками, но свидания были короткие, и ничего такого у нас не было.

— Значит, тебе есть чего ждать, хотя заработки у тебя не те, чтобы посещать бордели, которыми пользуются оджаки. Им запрещено жениться, пока они не дослужатся до старших чинов, а до того должны жить в казармах. Неудивительно, что они ценят хорошеньких мальчиков.

Гектор пропустил мимо ушей шутку друга и посмотрелся в зеркало, чтобы поправить на голове красную рабскую шапку, в которой, как ему сказали, он должен быть во время обряда.

— Ты уже выбрал себе имя? — спросил он.

— Я буду Сулейманом Мискито. А ты?

— Хозяин предложил мне взять имя Хасан Ирланд — Хасан Ирландец. Он предложил стать моим покровителем, хотя я не знаю, зачем мне это нужно.

— Ты нравишься Тургуту-предводителю, а?

— Хватит шуток, Дан, — серьезно проговорил Гектор. — Я думаю, это потому, что у него нет детей.

— Ну что же, тогда не будем заставлять его ждать.

И друзья вместе вышли на главный двор дома, где ожидали остальные слуги — их было немного. На земле был расстелен большой ковер, на нем стояли кувшины с ароматным вином и подносы с едой — первое блюдо из бараньей головы и ног с жареными баклажанами и огурцы в кислом молоке, сладкое из груш и абрикосов, виноградная пастила и миндальная халва. Наставник Гектора в каллиграфии уже прибыл. Еще Гектор заметил того самого абдала, который должен был совершить обрезание, — тот как раз входил в боковую комнату с мешочком своих инструментов.

Вскоре появился предводитель в великолепной темно-красной куртке поверх вышитой рубахи, в шароварах, в темно-бордовом тюрбане на голове и препоясанный того же цвета шелковым кушаком. С ним пришли двое друзей, оба пожилые люди с серьезными лицами и длинными белыми бородами. Они должны были засвидетельствовать акт обращения. Предводитель был в приподнятом настроении.

— Да пребудет с вами мир, — весело обратился он к собравшемуся обществу. — Это важный день для моих домочадцев. Сегодня вы мои гости, и я хочу, чтобы вы получили удовольствие, так что займите ваши места, и мы вместе попируем.

Он подсел к ковру, пригласил двух свидетелей сесть рядом, а третьим сел абдал. Дан и Гектор должны были сидеть напротив. Когда гости наелись и подносы были убраны, Тургут призвал всех к вниманию.

— Друзья мои, — сказал он, — обряд вступления на путь истинный — вот причина нашего празднества. Когда над сыновьями султана свершается сунна, празднество длится пятнадцать дней и ночей. Тысяча блюд риса и пятнадцать жареных быков ежедневно получают горожане, устраиваются также огненные потехи и парады, и гавань расцвечивается множеством разноцветных фонариков на мачтах собравшихся кораблей. Наш праздник может показаться ничтожным по сравнению с этим, но тем не менее он означает то же — единение, а надлежащие ритуалы следует соблюдать.

Поднявшись на ноги, предводитель галер жестом велел Дану приблизиться. Мискито ступил на середину ковра и встал лицом к своему хозяину. Тургут спросил его торжественно:

— По своей ли воле ты принимаешь истинную веру?

— Да, эфенди.

— Тогда подними палец и произноси громко и отчетливо шахаду, чтобы все слышали.

Дан послушно проделал то, что ему велели, и произнес слова: «Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммад — Пророк Его».

Тургут обернулся и кивнул слуге, стоявшему с ножницами у него за спиной. Тот вышел вперед и, сняв с головы Дана красную шапку, бросил ее наземь, а потом ловко обрезал длинные волосы мискито, оставив только пучок на макушке. Проделав это, слуга хлопнул в ладоши, и явился его товарищ с длинным полотнищем желтовато-коричневого муслина в руках, а первый обмотал этой тканью голову мискито — получился тюрбан. Оглядев и поправив дело своих рук, слуга отошел в сторонку, а Тургут провозгласил:

— Отныне ты будешь носить имя Сулейман Мискито. По слову священного Корана: «Кто отбросил ложных богов и уверовал в Аллаха, тот оперся на крепкий посох, который вовек не сломается».

После этого под одобрительный говор присутствующих слуга проводил Дана в боковую комнату, а абдал тихо поднялся со своего места и двинулся следом.

Настала очередь Гектора. Поднявшись на ноги, он шагнул на середину ковра и по подсказке предводителя, воздев к небу указательный палец, повторил слова шахады, как это сделал Дан. С него тоже сняли красную шапку, остригли голову и повязали тюрбан, впрочем, побогаче — из тонкого хлопка, прошитого золотой нитью. После чего Тургут вышел вперед, держа на раскрытой ладони медную шкатулку, размером и формой походившую на сосуд для пилюль. Он надавил на защелку сбоку, и крышка поднялась — то была кибла, компас паломника, и стрелка его слегка подрагивала. На внутренней стороне крышки были выгравированы строчки арабской вязи.

— Здесь нанесены названия городов и стран ведомого мира, — сказал Тургут, — и случись тебе оказаться в одном из этих мест, ты сможешь, сверившись со стрелкой, определить направление на Мекку, дабы помолиться столпам ислама.

Потом, к всеобщему удивлению, он подался вперед и чопорно обнял Гектора. При этом шепнул ему на ухо:

— Не бойся. Это случается раз в жизни и делается по воле Аллаха. Хвала Творцу.

Затем он отошел, а слуга повел Гектора делать обрезание.

Когда Гектора ввели в боковую комнату, где у низкого топчана стоял и ждал абдал, юноша встревожился, не обнаружив Дана. Топчан, крепкий табурет и абдал — больше ничего.

— Не бойся, — сказал абдал, — твой друг отдыхает рядом и вскоре присоединится к пирующим. Боль пройдет быстро. Можешь лечь на топчан или сесть на табурет, как тебе больше нравится. Осман, здешний слуга, останется и будет свидетелем.

— Предпочитаю табурет, — пробормотал Гектор.

— Так же поступил и твой друг. Подними одежды и сядь, расставив ноги.

Гектор сделал, как ему велели, абдал наклонился, взялся одной рукой за его детородный член и осторожно потянул за крайнюю плоть. И вот — Гектор испуганно глянул вниз — в другой руке абдала оказался инструмент, который Гектор поначалу принял за циркуль, вроде тех, какими сам он пользовался для измерения расстояний на карте. Но те циркули деревянные и с плоскими ножками. А это… Гектора прошиб холодный пот, когда он понял, что это зажим. Абдал ловко и крепко защемил крайнюю плоть, чтобы та не отодвинулась. Гектор закрыл глаза и сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он втянул в себя воздух и задержал дыхание, слыша тихое бормотанье:

— Аллах акбар.

Юноша вздрогнул от пронзительной боли. Еще один мгновенный приступ страха — струйка теплой крови потекла по его бедру. Он все еще дрожал от боли, но уже ощущал благословенное прикосновение какой-то припарки: на его раненое мужество накладывали перевязку.

## Глава 11

«Слава моря» лежала в дрейфе. Зеленое знамя с блестящими серебряными и золотыми полумесяцами — знамя Алжира — висело на мачте недвижно, и вода у бортов галеры казалась маслянистой. Случайные волны были столь слабыми, что заметить их можно было лишь по движению верхушки чудовищной мачты, составленной из трех прямых сосновых стволов, точно гигантское удилище. Рея вместе с подвязанным парусом весила более четырех тонн, и предводитель галер приказал спустить ее, чтобы не нагружать понапрасну мачту и растяжки. А когда задует ветер, тогда тридцать сильных мужчин разом ухватятся за толстый шестидюймовый фал, чтобы снова поднять рею. Потом самые легкие и ловкие матросы, вскарабкавшись на нее, развяжут узлы, единственный огромный парус раскроется, и галера заскользит по воде. Но пока нет ни единого дуновения, и «Слава моря» недвижима и тиха, если не считать непрерывного биения водяных насосов и потока воды, извергающейся обратно в море — изношенный корпус галеры непоправимо протекал, и только постоянное откачивание воды делало ее легкой и поворотливой. Тургут дал отдых своим гребцам, потому что «Слава моря» уже находилась там, где ей надлежало быть согласно его желанию, рыскала у точки пересечения морских путей. В трех лигах к востоку находился остров Святого Петра, где люди Тургута недавно пополнили запасы пресной воды у дружественного населения, а вблизи этого острова, огибая южную оконечность Сардинии, пролегал торговый путь между Марселем, Ливорно, Сицилией и проливами. Поэтому корсарская галера стояла здесь в засаде, хищная, как стареющая щука в зарослях водорослей.

С его места на корме Гектору открывался вид на всю заслуженную галеру. В тусклом предутреннем свете корабль выглядел еще у́же и длиннее, чем обычно. Шестнадцать футов в ширину — это меньше одной десятой расстояния от кормы до фордека, на котором можно различить черные очертания единственного носового орудия, приземистой чугунной пушки, нацеленной прямо в густой туман, за которым не видно горизонта. Ранее Тургут сообщил ему, что некогда на «Славе моря» стояли три прекрасных носовых пушки, отлитых из бронзы искусными мадьярскими литейщиками, но наиболее дорогие орудия пришлось продать, чтобы оплатить счета с верфи, снарядить корабль и выйти в море. Единственный узкий мостик шел посередине во всю длину галеры. На большинстве корсарских кораблей по таким мостикам расхаживали надсмотрщики, не спуская глаз с рабов и подстегивая ударами плетей тех, кто пытался увильнуть от работы. Но на «Славе моря» не было необходимости в подобном понуждении, поскольку ее гребцы, теперь отдыхавшие на скамьях, были по большей части вольнонаемными. По крайней мере, в этом Тургуту повезло. В начале марта он объявил о своем предстоящем походе, а через две недели в городе разразилась буба — чума. Для алжирцев буба — беда обычная, она бродит незримо и время от времени появляется, чтобы истребить слишком тесно живущее население. Но чума — бедствие летнее, она редко приходит так рано, так что хворь застала город врасплох. После того как умерли несколько знатных горожан, все бросились бежать, спасаясь от поветрия. Многие нанялись на «Славу моря», хотя Тургут не обещал жалованья, а только долю в добыче.

И вот теперь на борту у него было сто шестьдесят человек, не считая главной боевой силы корабля — отряда из сорока янычар под водительством военачальника, — и рацион стал оскудевать. Гектор в точности знал все подробности, ибо попал он на корабль в качестве капитанского скривано, которому надлежало знать, сколько в трюме осталось мешков крупы и сушеных фруктов, сколько кувшинов масла и уксуса. Корабль вышел из Алжира с припасами в расчете примерно на месяц пребывания в открытом море — это все, что оказалось по карману Тургуту, и на четвертой неделе плавания люди начали роптать на чрезмерную скудость пайка кускуса, их основного блюда. Последняя сытная трапеза случилась после того, как святой человек, отшельник-марабут совершил молитву за успех похода. Шесть жертвенных овец зарезали, когда смазанный жиром корпус «Славы моря» спустили на воду, и цветные флаги развевались на ее снастях. Кровь и внутренности отдали морю, а мясо — команде, и галера торжественно вышла из гавани Алжира. Зеваки на крепостных валах провожали ее криками, а команда салютовала гробнице Сиди Кетака на горе, без помощи коего ни один корсар не может надеяться на успех.

Однако, несмотря на принесенную жертву, успех им не очень сопутствовал. У берегов Майорки галера перехватила с дюжину судов, в основном маленьких тартан и других весельных суденышек. Всякий раз галера заставляла незнакомое судно лечь в дрейф, а затем высылала лодку с командой для осмотра, проверки национальности судна и груза. Если корабль оказывался христианским, к изучению судовых документов приступал Гектор, а встревоженный капитан не отходил от него и твердил, чуть не плача, что он честный торговец и везет только дозволенные товары. Несколько капитанов предъявили удостоверения, выданные по условиям договора между их правительствами и деем Алжира и сулящие защиту от захвата судна и груза. К сожалению, обнаруживалось, что бумаги подлинные, и Тургут, уважая договоры, отпускал задержанных. Лишь два судна оказались настоящей добычей, только грузы их ничего не стоили — вязанки дров, тюки необработанной козьей шерсти да малое количество проса и сыра, каковыми были пополнены тающие запасы «Славы». Невеликим утешением стали несколько мешков с кофейными бобами, вероятно предназначенных какому-нибудь мавританскому шейху.

Гектор обогнул куполообразный полог, под которым Тургут и ага янычар расстилали на ночь свои тюфяки. Он еще не привык к отсутствию тяжести невольничьего кольца на ноге. Накануне отплытия Тургут настоял на том, чтобы кольцо было снято.

— Я попрежнему твой хозяин, но теперь, когда ты принял веру, у меня нет никакого желания обращаться с тобой как с рабом, — заявил он. — Отныне ты должен смотреть на себя как на моего домочадца, весьма высоко ценимого. Пророк, да пребудет он в мире, сказал: «Твои рабы — твои братья, и Аллах поместил их под твое начало. Поэтому тот, у кого под началом есть брат, должен кормить брата тем же, что ест сам, и одевать его в то, что он сам носит».

На борту галеры предводитель следовал завету Пророка. Как вся команда, он ходил босым и носил простую рабочую одежду — хлопчатое платье или длинную рубаху поверх штанов. Гектор радовался свободному покрою таких мешковатых штанов, потому что все еще ощущал последствия обрезания. Рана зажила за положенные две недели после обрезания, но порою в жару он все еще чувствовал некоторое неудобство.

Какой-то матрос поднялся по трапу с гребной палубы, и, когда он приблизился, лицо его показалось Гектору знакомым. И тут же Гектор узнал моряка. То был английский матрос Дентон, с которым они вместе сидели в трюме корабля Хакима-морехода.

— Вот не думал встретить тебя здесь, — сказал Гектор.

Дентон замедлил шаг, но узнал молодого ирландца не сразу.

— Да ведь это тот паренек из Ирландии, а? — воскликнул он. — Ты изменился. Стал вроде как постарше, повзрослев. — Он глянул на босые ноги Гектора. — А еще, сдается мне, ты надел тюрбан.

С запозданием Гектор заметил на лодыжке Дентона невольничье кольцо, хотя на голове у него не было красной шапки раба, — как и у всех, голова моряка была обмотана куском невзрачной ткани.

— Да, я обратился, — коротко ответил Гектор.

— А я и не думал упрекать тебя, — заметил Дентон, ничуть не удивившись. — Но как ты оказался на юте вместе с начальниками? Ты ведь не стал гарцоне, а?

— Нет, я скривано при предводителе, — ответил Гектор.

Гарцоне на лингва франка называли молодых наложников, которых иногда брали в море начальники и старшие оджаки.

— А еще, — добавил Гектор, — я помогаю предводителю в составлении морских карт.

Это произвело на Дентона впечатление.

— Я всегда считал тебя башковитым малым, — сказал он. — А что это за штука такая болтается у тебя на шее?

— Это кибла. Она показывает, в какую сторону я должен повернуться лицом, когда молюсь.

— Можно мне глянуть? — Дентон открыл шкатулку и увидел стрелку компаса. — Да, удобная штука, особенно когда корабль меняет курс.

— А ты как? Чем занимался эти девять месяцев?

Дентон пожал плечами.

— Почти тем же, чем занимался бы дома, доведись просидеть всю зиму на берегу. Работал на верфи, плотничал. Делал все, чтобы эта посудина могла плавать. Этой старушке сто лет в обед. Вся расшаталась, а молодость не вернешь. Не удивлюсь, коли этот поход окажется последним.

И он ловко сплюнул за борт.

— Вот уж не знаю, согласился бы я выйти на ней в море, будь у меня выбор. Но мой хозяин — тот же, как ты его называешь, предводитель, и я ему здесь, на борту, позарез нужен, потому что у него нехватка хороших моряков. Вольных гребцов хоть отбавляй, а вот таких людей, которые знают, как лучше управляться с парусом, почитай и нет. По всему, кроме чина, я тут за главного каравано — отвечаю за паруса. Должность каравано тут, конечно, занимает турок, но он ничего не смыслит в этом деле и полагается только на меня. Коль этот поход закончится благополучно, я вернусь с денежками и куплю себе свободу, да и останусь на житье в Алжире. Мне нравится здешний климат, и хороший корабельный плотник здесь в цене.

— Погоди, ведь прошлой осенью всех англичан выкупили, и они вернулись домой. А как же ты?

— Видно, — усмехнулся Дентон, — меня в списках не оказалось. А следующего выкупа из Лондона еще ждать и ждать. Говорят, что английский консул умер от чумы, а на его место еще никого не прислали. Так что мне только и остается, что разжиться денежкой в этом походе. И тогда уж меня не остановишь, привезу сюда жену и детей, пусть живут вместе со мной.

— Ты хочешь сказать, что у тебя доля в добыче?

— Таков обычай. Даже самый последний гребец на галере получает свой кус, даже раб. Пусть малую толику, и по правилам вроде бы как должен отдать ее хозяину. Но если хозяин добрый, позволяет оставить себе. Судя по всему, наш предводитель — достойный старикан и позволит оставить то, что тобою же заработано. Конечно, коль служить ему будешь как полагается.

Дентон взглянул на безвольно поникший флаг.

— Я, пожалуй, пойду. Туман скоро рассеется. Надо бы подновить стяжки, пока не поздно. Приятно иметь возможность поговорить по-английски для разнообразия.

— Выходит, ты еще не познакомился с моим другом Даном? Он говорит по-английски.

— Нет, а кто это?

Гектор указал на фордек, где Дан разговаривал с одним из оджаков.

— Вон.

— Иноземец с темной кожей? Я думал, что он юзиф, раб-арап. И чего это он в такой дружбе с оджаками?

— Он мушкетер, — ответил Гектор. — И они от него в восторге.

* * *

Это случилось после полудня, когда «Слава моря» подняла парус и вышла из Алжира. Предводитель сказал Гектору, что возьмет его с собой в качестве писца, но ясно дал понять, что для Дана на галере места нет. Само собой, Гектор упрашивал хозяина переменить решение, а в ответ услышал, что неграмотный рисовальщик — только лишний рот на борту. И когда Гектор уже смирился с тем, что придется расстаться с приятелем, на пристань явился Дан с поручением от управляющего Тургута. Ему велели принести молитвенный коврик и кое-что из платья на галеру, стоящую на якоре, и так случилось, что переправили его оджаки, направлявшиеся в лодке на корабль со своей поклажей и оружием. Когда оджаки поднимались на борт, один из янычар отдал Дану подержать свой мушкет. Дан взял оружие и, глянув на замок, заметил, что оно не настроено.

— Ты что, оружейник? — спросил янычар.

— Нет, я просто меткий стрелок, — ответил Дан. — А это превосходное оружие.

Польщенный янычар спросил Дана, а не хочет ли тот сам испытать мушкет, и они вместе пошли на нос галеры, где Дан зарядил мушкет и под пристальным взглядом оджака прицелился в дохлую кошку, плывущую по воде. Он попал с первого выстрела. Это произвело на янычара такое впечатление, что он созвал своих товарищей посмотреть, как меткий Дан стрельнет еще раз, а когда тот снова попал точно в мишень — клубок плывущих водорослей, — все заплескали в ладоши. Тут уже и начальник янычар подошел посмотреть, что происходит, и когда Дан лишь на пядь промахнулся при третьем выстреле, спросил, где тот научился так метко стрелять.

— У моего народа, — гордо ответил Дан. — Вот почему нас называют мискито. Чужаки считают, что наше имя взято у летающих насекомых, которых туча на нашем берегу, но это ложь. Испанцы называют нас мискито потому, что мы — единственный народ, который против них поднял их же огнестрельное оружие. И они называют нас «народом мушкетов».

— Если ты готов сражаться с неверными, то должен пойти с нами, — заметил ага. — Нам всегда нужны хорошие стрелки, да и те, кто способен починить мушкет.

Власть аги в военных делах была равна власти самого капитана, и Дан оказался в помощниках оджаков и — на радость Гектору! — тоже отправился в поход.

* * *

Дентон проворно вскарабкался на мачту, сел на нее верхом и занялся было потертым канатом, связывающим ее, как вдруг вскинул голову и вгляделся в туман.

— Эге! — тихо проговорил он. — Кто-то идет по нашей дорожке.

Люди на палубе тоже что-то услышали, рабочим на помпе приказано было прервать работу, и в наступившей тишине стали явственно слышны ритмичные тяжелые всплески и скрип. С какой именно стороны они доносились, сказать было трудно, но звук приближался. Янычары, беседовавшие и курившие на фордеке, отложили свои трубки с длинными чубуками и взялись за мушкеты, спокойно приготовив запалы. Тургут, встревоженный внезапной тишиной на корабле, подошел к поручням правого борта и, склонив голову набок, прислушался.

— Галиот или, может быть, бригантина на веслах, — проговорил он.

Дентон бесшумно спустился вниз и оказался на палубе рядом с Гектором.

— Друг или враг? — пробормотал он. — Рыцари обычно в этих местах не орудуют, хотя у них флот из восьми больших галер, почти таких же, как «Слава моря», и они-то уж заставят нас побегать за нашими денежками.

— Рыцари? А кто это? — прошептал Гектор.

— Рыцари ордена Святого Иоанна Иерусалимского. Горстка знатных людей из лучших семейств Европы, которые занимаются и пиратством, когда это их устраивает. Утверждают, что дерутся за Святой Крест. Ненавидят берберийских корсаров. А действуют с Мальты. Один раб из их братии работал корабельным плотником вместе со мной на верфи.

Дентон замолк, потому что ага грозно глянул на него, требуя тишины, — он тоже прислушивался, пытаясь определить, с какой стороны приближается судно.

Прошло несколько минут, и стало ясно, что чужак не торопится. Плеск весел был негромок и неспешен и постепенно приближался. Гребцы на «Славе моря» уселись на свои места и опустили лопасти тридцатифутовых весел в воду, ожидая приказа. Некоторые нетерпеливо поглядывали на Тургута, стоявшего на кормовой палубе, другие, вывернув шею, пытались проникнуть взглядом сквозь туман. Вдруг мглу прорезал клич:

— Сьеме! Сьеме!

Дентон проговорил, показывая руками, как гребут:

— Вместе! Вместе!

Мгновение спустя темное пятно тумана превратилось в четкие очертания весельного судна, и послышался испуганный крик:

— Айя! Что за корабль?

— «Слава моря», во имя Аллаха! — зычно откликнулся Тургут.

На той галере осушили весла, но по инерции она шла вперед, и стало отчетливо видно, что это бригантина, весельное судно, размером в половину «Славы моря».

— Мерхба, добро пожаловать! Из какого порта? — крикнул Тургут.

— Из Джиджелли. Корсары!

Напряжение на борту «Славы моря» спало.

— Друзья-корсары из Берберии, — пояснил Дентон. — Охотятся на одном с нами участке.

Гектор уже достаточно знал по-турецки, чтобы понять, о чем перекрикиваются Тургут и капитан подошедшего судна. Бригантина вышла в поиск менее недели назад, и ей удалось перехватить три корабля неверных, два испанских, а третий — французский. Ни на одном особо ценной добычи не было, но француз оказал любезность корсарам, сообщив, что заметил большое торговое судно неизвестной национальности, ушедшее за горизонт, но направляющееся явно в Ливорно. Преследуя эту возможную добычу, бригантина шла на север в надежде перехватить парусник, который теперь остановлен штилем.

— А вы не видели никого из этих шайтанов с Мальты? — крикнул Тургут.

— Не видели. Для них еще не сезон, рано. Им больше нравится лежать в постели со своими блудницами, — последовал ответ.

— Не соединить ли нам наши силы? — осведомился Тургут.

— Д’аккордо![8] — долетел ответ. — Одна рука не сделает ничего, две руки сделают хлопок.

Тургут улыбнулся в бороду, услышав эту турецкую поговорку, и ответил:

— Подождем, а когда рассеется туман, поднимем паруса и, не теряя друг у друга из виду, пойдем к северу.

— Согласен! И да будет с нами Аллах.

— Нам улыбнулась удача! — весело сказал Тургут, возвращаясь к себе. — Выдать команде двойной рацион, чтобы наелись досыта, и будьте готовы ко всему, что нам пошлет фортуна.

Дентон ушел к своим товарищам, Дан трапезничал с оджаками, у которых имелся на корабле собственный повар, а Гектор сидел на кормовой палубе с предводителем галер и начальниками, и еда их была непритязательна — фалафель и хлеб. Время от времени предводитель галер поглядывал на бригантину, стоявшую на расстоянии половины мушкетного выстрела. Хорошее настроение его не покидало.

— Аллах милостив, — сказал он Гектору. — Теперь, с двумя кораблями, мы сможем расширить поиск. Если будет попадаться всякая мелочь, бригантина достаточно быстроходна — легко догонит и остановит. Стало быть, нам не придется всякий раз спускать лодки. И у тебя поубавится работы.

— Эта бригантина из Джиджелли, — заметил Гектор. — У вас в заметках уже есть рисунок ее гавани, но, если хотите, я могу сплавать, поговорить с капитаном и обновить сведения.

— Может быть, но попозже, — ответил Тургут. — Я заходил в их порт года четыре назад, он мелководен и незащищен, однако вполне годится для пополненья припасов. Правитель Джиджелли признает власть дея, и мы в его дела не вмешиваемся. Но и он не должен мешать нашим корсарам. То же самое можно сказать о Бужи, немного дальше по побережью. Будем надеяться, что сведения о богатом торговце окажутся верными.

— Ваше превосходительство, если мы найдем и захватим это судно, как будем делить добычу? Бригантина принесла эту весть, значит, ее команда имеет право выбора?

— Умный вопрос, а ответ такой — мы вместе вернемся в Алжир со всей добычей. В Алжире же дележку произведет суд, состоящий из старших капитанов, которые и решат вопрос согласно прецедентам, постановлениям о доблести в бою и так далее.

— И они же решат, кому, сверх того, достанутся пленники?

— Разумеется. Цена иного пленника превышает порой цену всего захваченного груза.

— А если мы захватим, например, женщин, где их будут содержать?

Тургут испытующе посмотрел на Гектора.

— У тебя есть особые причины интересоваться этим, и не потому ли ты вызвался посетить бригантину?

— Простите мне, эфенди, мой вопрос. Когда меня захватил Хаким, со мной была захвачена и моя сестра. Только я был на одном корабле, а она на другом. С тех пор я ее не видел. Я хотел бы узнать, что с нею сталось и где она теперь.

— Расскажи-ка мне подробнее все, что помнишь.

Гектор изложил историю своего пленения, а когда завершил рассказ, Тургут некоторое время молчал, прихлебывая кофе, а потом ответил:

— Я не встречал Хакима после его набега на Ирландию. Ему всегда везет на добычу, и Хакиму рады в любом порту, где он продает добытое. В его обыкновении держать пленниц отдельно от мужчин. Я бы и сам поступал так же. Мужчины менее склонны к бунту, коли знают, что их женщины могут быть наказаны. Однако, думаю, Хаким и его напарник шли вместе в одну гавань, чтобы продать добычу на одном рынке. Я уже говорил, что это облегчает окончательный расчет и дележку. Могу только предположить: случилось нечто, что разлучило Хакима с напарником. Ты ведь говоришь, будто слышал пушечную пальбу.

— А куда могло пойти второе судно? — спросил Гектор. — Может быть, в Джиджелли или в Бужи? Не там ли мне следует искать сестру?

— Если ты хочешь посетить бригантину, чтобы справиться, не знает ли кто-нибудь о твоей сестре, в таком случае, боюсь, расспросы окажутся бесполезными. Если бы пленницы были проданы в Джиджелли или Бужи, то в Алжире о том было бы известно — не такая уж это даль. Нет, я думаю, что твою сестру отвезли куда-то подальше. — Заметив разочарование на лице Гектора, Тургут добавил: — Не слишком казни себя. Подумай о том, что случилось с тобой, и признай, что все оказалось не так страшно. Ты находишься на борту прекрасного корабля и сам принадлежишь к народу Мухаммада. Хаким был прав, сказав, что при некотором везении ты и сам можешь стать капитаном. Вот и судьба твоей сестры может оказаться куда счастливее, чем ты полагаешь.

— Мне трудно утешиться этим, эфенди. Я по-прежнему чувствую себя ответственным за ее благополучие.

— Хасан Ирланда, — с доброй улыбкой сказал Тургут, — у нас в Турции есть поговорка: «Терпение — это ключ к раю».

Мы должны принять ту судьбу, которую предписал нам Аллах. Продолжай искать сестру, но, делая это, знай, что поиски, возможно, окажутся тщетными. Но поверь, с твоей сестрой всегда будут обращаться по-доброму. Она ведь муртафия, то есть — первого разряда. На любом берегу, где бы твою сестру ни высадили для продажи, о ней все будет занесено в памятную запись после того, как ее осмотрит знающая женщина. Как добросовестный ювелир замечает качества некоего драгоценного камня, ее хорошие свойства, ну’ут, и недостатки, уйюб, будут отмечены. Где-нибудь эти записи и описания твоей сестры хранятся прямо сейчас. Найди их — и ты нападешь на ее след. Или отыщи кого-нибудь, кто ходил с Хакимом в тот поход, а лучше найди самого Хакима. Узнай, почему корабли разошлись и куда двинулся его напарник.

Гектор молча ел, обдумывая совет Тургута. Он никак не мог успокоиться и был готов снова просить дозволения отправиться на бригантину — вдруг кто-нибудь все-таки слышал об Элизабет, но тут последовал приказ гребцам сесть на весла. На кормовой палубе снова появился Дентон.

— Штурман, наверное, чует, что туман вот-вот сойдет, — сказал он, проверяя растяжку мачты. — А может быть, его беспокоит, куда нас снесло в тумане. Странные тут течения вокруг. Помощник кладовщика — здешний, с Сардинии, и часто рыбачил в этих водах, пока его не захватили турки и он — вроде тебя — стал ренегадо. Так вот, он говорит, что тут бывают такие течения, что могут унести корабль миль на десять-пятнадцать за день.

Еще несколько окликов и команд, и «Слава моря» медленно повернулась. Те же команды повторились на другом корабле, весла на котором тоже начали подниматься и тяжело падать, и два судна двинулись вперед. Дентон то и дело посматривал вверх, где безвольно висел штандарт предводителя — красно-золотой флаг.

— Такой туман на море обычно устилает воду навроде одеяла, — сказал он Гектору. — Коль мачта высокая, можно послать кого-то на верхушку впередсмотрящим, и бывает, он там греется на солнышке под синим небом. А посмотрит вниз — палубы-то не видно за облаком… Ага! Вон, клочок синего неба.

Гектор взглянул — и точно, туман редел. Уже просвечивала синева, и на кормовой палубе и всюду вокруг как будто посветлело.

— Теперь уж недолго осталось, еще немного, и вовсе сгинет, — уверенно заявил Дентон. — Тогда бригантина отвалит в сторону и пойдет своим курсом.

Однако этот маневр не понадобился. Через полчаса два корсарских корабля вынырнули из тумана. Еще несколько ударов весел, и вместо сырой пелены перед ними открылся яркий необъятный мир — сверкающая гладь моря глубокого синего цвета. Бросив взгляд за корму, Гектор увидел, что стена тумана очень походит на серую шерсть, однако высотой немногим выше корабельной мачты. Но тут крик заставил его повернуться.

— Альхамдуллила! — кричал штурман, указывая вперед.

Там, не далее чем в пяти милях, стоял корабль. Он стоял совершенно неподвижно. Гектор никогда не видел столь большого или столь громоздкого сооружения. Подобно корсарскому судну Хакима, совершившего набег на Ирландию, этот корабль был чистым парусником. От трех его высоких мачт, оснащенных большими прямоугольными парусами, сейчас безвольно обвисшими и пустыми, увы, не было никакого проку. В средней части, в своей самой низкой точке, судно было вдвое выше галеры, а корма, высоко громоздившаяся над морем целым рядом палуб, представлялась деревянным замком. Даже на таком расстоянии было можно рассмотреть тяжелый узорный фонарь в два человеческих роста, венчавший высокую корму. Позолота его сверкала на солнце.

— Черт побери! — пробормотал Дентон. — Это же королевский корабль, вот ей-богу. Флага не видать, но корабль наверняка испанский или голландский. Крепкий орешек.

На корме «Славы моря» срочно собрался совет. Предводитель, старший офицер и ага янычар сбились в кучку, и Гектор мог слышать только обрывки их разговора. Штурман призывал к осторожности, предупреждая, что атаковать странный парусник опасно — он слишком силен. Ага янычар, поглаживая усы и выпятив грудь, возражал, мол, что если штурман сможет подвести галеру под борт, его янычары возьмут чужака на абордаж и разом очистят палубу. Старший офицер галеры, седой турок, помалкивал, терпеливо дожидаясь слова предводителя, а гребцы тем временем продолжали грести, подвигая галеру вперед.

Тургут задумчиво смотрел на парусник. Он еще не встречал таких, хотя это судно чем-то походило на тот военный корабль, на котором прибыл в Алжир английский посланник с выкупом. Он пожалел, что не взял с собой зарисовку того корабля, впрочем, этот был несравненно больше и пока на нем не подняли флаг. Будь при себе та зарисовка, она помогла бы понять, боевой ли это корабль или богатый торговец. Тургут еще раз вгляделся в очертания корабля. До того оставалось не более четырех миль, и он по-прежнему беспомощно дрейфовал. Предводитель подумал о своем долгом невезении, о долгах, которые ждут его по возвращении в Алжир, о том, что припасов на борту осталось всего на несколько дней — поневоле придется возвращаться. А еще подумал, как повредят его репутации разговоры о том, что он уклонился от боя с большим кораблем неверных. Он знал, что штурман — человек осторожный, знал и то, что ага непременно потребует прямой атаки и будет хвастаться храбростью и боевым духом своих оджаков. Капитан не сомневался, что в рукопашном бою численный перевес и ярость янычар принесут победу. Но сначала нужно подвести «Славу моря» к чужаку и взять его на абордаж.

— Они спускают лодки! — произнес старший офицер, и в голосе его слышалась тревога.

Тургут прищурился, глядя вдаль. Да, это так. На палубе чужака что-то творилось. Должно быть, их потрясло само зрелище двух корсарских галер, явившихся, как по волшебству, из тумана и направляющихся к ним. Человечки на палубе суетились, торопливо спуская лодки на воду, а большой баркас, шедший на буксире за кормой, подтянули ближе, чтобы гребцы могли спрыгнуть в него.

— Они покидают корабль! — сказал кто-то.

«Неужели так и есть?», — подумал Тургут. Нередко случалось, что команда атакованного судна покидала его и уходила на лодках, стремясь добраться до ближайшего берега, чтобы там разбежаться, спрятаться и так спастись от плена. Но сардинский берег находился слишком далеко, чтобы маленькие лодки могли уйти от бригантины.

— Нет, — сказал другой голос, — они пытаются взять свой корабль на буксир и так уйти от нас.

Это больше походило на правду. Корабельный баркас и посыльные шлюпки направлялись к носу заштиленного судна, а оттуда им спускали буксирные канаты. Может, надеются, что погоня продлится до вечера, а в темноте они смогут улизнуть.

Предводитель принял решение.

— Аллах до времени скрывал нас от врага! Теперь мы атакуем! — воскликнул он.

Повернувшись лицом к бригантине, он жестами показал, что оба корабля должны идти полным ходом и приблизиться к жертве с кормы. Гребцы «Славы моря» со своих скамей увидели эти знаки, по их рядам прокатилось бодрящее: «Йя Алла! Йя Алла! Йя Алла!»; они налегли на весла, все ускоряя и ускоряя темп.

Гектор босыми ногами почувствовал, как ускорился ход галеры, и глянул на носовую палубу, где Дан проверял мушкеты янычар. Дан поднял взгляд и помахал издали. А рядом Дентон проговорил спокойно:

— Ну, вот они мы — идем! Предводитель не из тех, кто бежит от драки. Будем надеяться, этот противник окажется ему по зубам.

— Ты о чем? — спросил Гектор.

Дентон пристально вглядывался в парусное судно.

— Сдается мне, — тихо ответил он, — что его могли построить для войны. Эта высокая крепость на корме и тяжелые фальшборты — приметы боевого корабля. Но в штиль нам это ничем особо не грозит. Сейчас от бортовых орудий — коли они имеются — все равно нет никакого проку. Мы нападем с кормы, и их нельзя будет навести. А кормовых пушек у него всего одна или две — невелика защита.

Едва успел он произнести эти слова, как прогремел пушечный выстрел и клуб дыма вырвался с высокой кормы. Мгновение спустя пушечное ядро пролетело над гладью моря и, взметнув белые буруны, ушло под воду в полумиле от корсаров.

— Наддай! Наддай! — заорали надсмотрщики на узком мостике.

Но не было нужды понукать гребцов «Славы моря». Они и так работали в полную силу, им не терпелось добраться до жертвы и взять вожделенную добычу. Ременные плети надсмотрщиков необходимы были только на трех-четырех носовых скамьях, где трудились рабы, размещенные на корабле алжирскими хозяевами.

— Давайте! Давайте! Дети мои! — тихо проговорил Тургут.

Гектор услышал эти слова и задался вопросом — не боится ли предводитель того же, чего и Дентон: а вдруг старая галера ошиблась в выборе цели?

Еще выстрел; на сей раз пушечное ядро легло ближе к галере.

— Хорошая стрельба, — заметил Дентон. — Это не любители.

— А почему мы не отвечаем? — спросил Гектор.

— Нет смысла, — последовал ответ. — Наша пушечка покуда не дострелит, да и гребцам будет лишняя помеха, пока станем ее заряжать да наводить. Наши пилюли скоро пригодятся. Вот подойдем под кормовым обстрелом поближе и сами начнем палить. А еще лучше — стать борт к борту и взять на абордаж.

* * *

— Наддай! Наддай! — подбадривали надсмотрщики своих подчиненных, и «Слава моря» летела вперед, сокращая расстояние между собой и незнакомым кораблем.

Двойной гром — это два кормовых орудия парусника разом выпалили по корсарам. И фонтан воды, поднятый ядром, окатил гребцов, сидевших по левому борту.

Ядро упало совсем рядом, но тут ответила пушка «Славы моря». Гектор почувствовал, как вздрогнула под ногами палуба. Недолет.

— Смотрите! Он поворачивает! — крикнул Дентон.

Гектор тоже увидел, глядя поверх напряженных лиц гребцов, что парусник, прежде казавший галерам свою высокую корму, теперь повернулся на четверть румба, медленно обращаясь к ним бортом. Стали видны и шлюпки. Их команды отчаянно гребли, напрягая буксирные тросы.

— Они разворачиваются, чтобы встретить нас бортовыми пушками, — сказал Дентон встревожено.

Штурман «Славы моря», заметив опасность, приказал рулевым по возможности уводить галеру за корму судна, которое должно было стать их добычей.

Двадцать весельных ударов — сто шестьдесят человек по пяти на каждую огромную рукоять, — и противник открыл огонь из главных палубных орудий. Еще не залпом со всего борта, но вразнобой загремели выстрелы, когда пушкарям казалось, что они уже могут поймать на прицел набегающие корсарские корабли.

Дентон считал:

— Пять… шесть… семь. — Пушки смолкли, и он выдохнул. — Слава Господу Христу! Семь или, может, восемь пушек по борту. Это вооруженный торговец. С ним мы справимся.

Он облегченно вздохнул, но тут выпалила еще одна пушка, и еще, и еще. Гектор видел, как парусник окутывается огромным облаком пушечного дыма, почти скрывшим его.

— Вот дерьмо! — воскликнул Дентон. — Двадцать пушек по борту, а то и побольше. Это военный корабль, не иначе как четвертого класса.

Тут глядевший в сторону бригантины-напарницы яростно взревел ага. С одного борта бригантины все весла разом замерли, не погрузившись в воду. Гектор подумал было, не угодило ли в корабль пушечное ядро. Но в короткий момент тишины он отчетливо услышал крик:

— Табань! Табань!

И весла вновь задвигались, но в обратном направлении. Бригантина стала отворачивать, уходя от «Славы моря» по крутой дуге — напарник менял курс, убегая из боя.

— Трусы! Да сгинете вы в аду!

Ага стал от гнева краснокирпичным, он орал и неистовствовал, а бригантина тем временем завершила поворот. Она удирала прочь, стремясь как можно скорее и как можно дальше уйти от пушечного огня.

— Видать, тоже подсчитали, сколько там пушек, — с горечью заметил Дентон.

Тургут шагнул к поручням, которые отделяли кормовую палубу от гребных скамей, где его команда по-прежнему налегала на весла. Многие гребцы уже выказывали усталость, у других же в глазах светилось безумие страха.

— Дети мои! — воззвал он. — Мы пойдем вперед! Тем больше добычи достанется нам. Аллах защитит нас! Скоро мы станем борт к борту. Пятьдесят золотых монет тому, кто первый поднимется на палубу чужака.

С носа галеры донеслась дробь мушкетных выстрелов. Гектор видел, как палят янычары, целясь над низкими поручнями носовой палубы. «Интересно, — подумал он, — вправду ли оджаки бьют по целям или палят просто так, чтобы дать выход своему разочарованию». Дана он не заметил.

Вдруг раздался ужасающий треск, и галера содрогнулась от носа до кормы. Ядро попало в нее. Гектор не сразу понял — куда именно. Но потом увидел зияющую пробоину в левом борту у носа, где ядро разворотило опоры передних весел. Оттуда доносились крики боли и страха. Именно там сидели гребцы-невольники, прикованные цепями к скамьям. Пушка «Славы моря» ответила, и аккуратное круглое отверстие вдруг появилось в одном из обвисших парусов чужака.

— Дураки-ублюдки, они целят слишком высоко, — сказал Дентон. — Мы этим ничего не добьемся. Нужно подойти ближе.

Снова треск. На этот раз ядро пробило кровавую дорожку через гребцов на кормовых скамьях. Ритм весельных ударов сбился. Галера замедлила ход.

— Вперед! Вперед! — завопили надсмотрщики.

Теперь они охаживали плетями даже гребцов-добровольцев. Гектор понял, что команда очень близка к панике.

— Йя Алла! Йя Алла! Йя Алла!

Гребцы пытались войти в прежний ритм, но галера была повреждена. Гектору она напомнила многоножку, которая, потеряв треть своих лапок, пытается ползти вперед. Он вглядывался, выискивая на носу галеры Дана, и вновь не обнаружил друга, зато с удивлением отметил, что янычары вовсе не утратили своей невозмутимости. Один из оджаков отложил мушкет, спокойно раскурил длинную трубку, после чего, взяв мушкет, прицелился.

— Черт побери! — процедил Дентон, и на этот раз в голосе его слышался страх.

Гектор огляделся, пытаясь понять, что так встревожило моряка. Вражеское судно находилось менее чем в двухстах ярдах. Каждая его деталь была отчетливо видна. Еще несколько мгновений — и «Слава моря» преодолеет расстояние между ними, тогда ее абордажная команда начнет действовать. Скоро битве конец.

И тут он понял, что напугало Дентона. Длинный флаг, висевший на вершине мачты чужака, зашевелился. Гектор смог различить его цвета — красный и белый. А клубы пушечного дыма, в которых тонул высокий корпус, отчетливо двигались на фоне дымной завесы. Штиль кончился, поднялся легкий ветерок. На глазах Гектора большие паруса заполоскали и напряглись, наполняясь ветром, и вот уже парусник медленно двинулся по воде. Поврежденная галера отчаянно старалась сократить расстояние, но большая добыча явно ускользала у нее из-под носа.

— Наддай! Наддай! — неистовствовали надсмотрщики, требуя от гребцов последних усилий.

Но гребцы почти обессилили. В горле у Гектора першило от запаха пороха, а гребцы хрипели от изнеможения и натуги. Кое-кто просто двигал руками, стараясь не отставать от товарищей, иным же, как заметил Гектор, то здесь, то там не хватало сил даже на это, и они падали навзничь на скамьи.

Еще удар; ядро проделало кровавую дорогу по гребным скамьям, части тел взлетели в воздух. Задор угас, и порядок среди гребцов нарушился — слишком многие из них поняли, что их усилия бесполезны.

«Слава моря» никогда не сможет догнать парусник. Многие весла отпустились, и гребцы распластались на скамьях, пытались отдышаться. Движение корсарской галеры замедлилось, она почти встала, а их предполагаемая жертва уходила все дальше и дальше.

Дентон орал на кого-то из младших офицеров. Гектор решил, что этот турок и есть каравано, отвечающий за парус.

— Лева! Лева! — кричал Дентон, отчаянно взмахивая руками. — Поднимай парус! Поднимай парус!

Бесполезно. Растерянный турок, казалось, не в состоянии был действовать. Ответил сам предводитель. Встав так, чтобы гребцы могли ясно его видеть, он крикнул:

— Хорошая работа, дети мои! Вы сделали, что могли. Теперь пришло время как можно лучше воспользоваться ветром — его нам тоже послал Аллах. Мы станем соколами!

И он воздел к небу правую руку, ободряя их, и вдруг — о ужас! — в него ударил град пуль. Только что он стоял на кормовой палубе, а через мгновение его безжизненное тело опрокинулось навзничь, и белая одежда превратилась в измятый саван. Не остались невредимыми и офицеры. Штурман схватился за лицо, кровь сочилась у него между пальцами; ага, онемев, уставился вниз, на покалеченную ногу.

— Господи помилуй! — простонал Дентон. — Переносные пушки. Они нас прикончат.

Гектор оторвал взгляд от мертвого предводителя и взглянул на парусник. Команда брала паруса на гитовы, замедляя ход судна, когда то оказалось на безопасном расстоянии от поврежденной галеры и уже могло маневрировать. Он заметил какую-то деятельность на высокой кормовой палубе. Люди сгрудились у легких вращающихся пушек, установленных на поручне — эти орудия, стреляя картечью, легко могли смести с галеры все живое.

— Лева! Лева! — Дентон снова кричал и размахивал руками.

Потом влетел на рею и принялся развязывать завязки паруса. А ближе к носу самые храбрые и опытные моряки торопливо разворачивали свернутый фал, раскладывая его вдоль узкого мостика. Те из надсмотрщиков, что еще стояли на ногах, принялись сгонять гребцов туда же — поднимать парус. Высокий худой алжирец с диким взглядом запел рабочую песню, и — невероятно! — в людях вновь проснулось ощущение смысла и порядка: два десятка уцелевших ухватились за толстый канат, и тяжелая рея начала медленно подниматься.

Она уже поднялась футов на десять, когда снова прогремел залп, самый громкий из всех. На сей раз это был не перемежающийся гром, не пальба из отдельных орудий, но отрывистый рев бортового залпа. Пушкари военного корабля не могли промахнуться, стреляя прямой наводкой. Ядра кучно ударили в середину неподвижной галеры, разбив остов. Люди и весла падали в воду. Нос и корма разом вздыбились, когда средняя часть разбитого корпуса начала тонуть. Море ринулось на скамьи, и Гектор услышал отчаянные крики невольников-гребцов, все еще прикованных цепями к скамьям — им спасения уже не было. Кормовая палуба накренилась, и у Гектора защемило сердце, когда он увидел, как тело Тургута скользнуло по наклонной плоскости и остановилось у поручня, наполовину погрузившись в воду.

Совершенно ошеломленный, Гектор уцепился за какой-то треснувший брус. А потом, когда кормовая часть начала переворачиваться, его смыло в море.

Он вынырнул на поверхность и понял: что-то изменилось. Пальба почти стихла, хотя в воздухе все еще стоял густой пушечный дым. Гектор кашлял и задыхался. Что-то толкну ло его в плечо, и он, не глядя, ухватился, как оказалось, за полог с кормовой палубы. В пологе оставался воздух, и надувшись, как пузырь, полог покачивался, наполовину выступив из воды. Держась одной рукой за нежданно явившийся плот, Гектор огляделся.

Гибель предводителя затмила все — даже о Дане Гектор забыл, но теперь, всматриваясь в мешанину плавающих обломков и вещей, смытых с галеры, он пытался обнаружить друга. Носовая часть галеры почти ушла под воду, и он видел там только головы незнакомых людей. Дан исчез. Зато он заметил другое знакомое лицо. В тридцати ярдах от него барахтался Дентон. Он цеплялся за обломок бревна, слишком маленький, чтобы удержать его на плаву. Дентон то уходил под воду с головой, то вновь появлялся, и лицо его было искажено паническим страхом.

— Сюда! Сюда! Плыви сюда! — крикнул Гектор.

Дентон услышал и обернулся. Снова ушел под воду, а когда появился, отплевываясь и задыхаясь, ответил:

— Не могу! Не умею плавать!

Гектор научился плавать на побережье Ирландии, и теперь, скользнув в воду, поплыл к моряку-англичанину.

— Держись за меня, — сказал он, запыхавшись, когда добрался до Дентона. — Я оттащу тебя к пологу.

Дентон отчаянно барахтался.

— Не получится. Кольцо на ноге. Тянет ко дну.

— Давай! — рявкнул Гектор. — Обхвати меня за шею. Это ты можешь!

Резким броском Дентон оторвался от своего тонущего обломка и ухватился за спасителя. Гектор стиснул зубы и поплыл к плоту. Плыть было трудно. Он старался изо всех сил, но почти не продвигался. Дентон мертвым грузом висел у него на спине и тянул вниз. Гектор заглатывал воздух ртом и понимал, что сил его надолго не хватит. Он глотнул соленой воды, захлебнулся, и на миг ему показалось, что он тоже утонет. Юноша плотно зажмурился, чтобы прочистить глаза, и посмотрел вперед, пытаясь понять, далеко ли еще до плота. Они одолели не больше половины пути.

— Я же сказал, ничего не получится, — прошептал Дентон ему на ухо, а потом чудесным образом хватка матроса ослабла, и Гектору полегчало. Он оглянулся — и в последний раз увидел Дентона, уходящего под воду.

Даже без груза на спине Гектор совсем обессилел, когда наконец добрался до полога-пузыря и ухватился за него. Он сумел вползти на скользкую мокрую поверхность и лежал, пытался отдышаться. Смутно он сознавал, что другие пловцы хватаются за плот. Раза два чувствовал, как полог под ним шевелится, когда кто-то вползал на поверхность пузыря. Не в силах открыть глаза, в совершенном изнеможении, он все еще не мог поверить тому, чему был очевидцем — гибели предводителя. Тургут купил его точно так, как крестьянин покупает на аукционе многообещающего жеребенка, и все же Гектор помнил только доброту Тургута, его сочувствие и слова ободрения, сказанные им подопечному во время обряда: «Не бойся. Это случается раз в жизни и происходит по воле Аллаха. Хвала Творцу». Гектор надеялся, что слова эти в той же мере относятся и к гибели Тургута.

Чья-то рука схватила его за воротник просторной рубахи. Гектора стащили с полога, тюком перевалили через борт шлюпки и бросили на днище. Чей-то голос произнес по-английски:

— Еще одного из этих мерзавцев вытащили.

Кто-то встал на него коленями, причиняя сильную боль, и связал руки за спиной. Вскоре его поставили на ноги, потом приподняли и почти перебросили через борт корабля — он оказался на твердой сухой палубе. Юноша стоял, шатаясь от изнеможения, и смотрел под ноги — как струйки соленой воды, стекая с его одежды, разбегаются извилистыми ручейками по доскам. Отвратительное состояние.

— Ти! Мористо? Мавро? Турко? — воинственно вопрошал голос.

Кто-то на плохом лингва франка пытается выяснить его национальность и стоит так близко, что чувствуется, как у него воняет изо рта. Но Гектор слишком устал, чтобы отвечать.

— На нем нет невольничьего кольца. Должно быть, один из команды, — заявил другой, ворчливый, голос.

Кто-то указал на киблу, все еще висевшую на ремешке у него на шее.

— Гляди-ка, — сказал первый. — Он, несомненно, приверженец Аллаха. Видал я такое в Тунисе, в баньо.

Гектор поднял голову и увидел перед собой враждебное лицо обычного матроса. Неровный шрам шел от краешка рта к правому уху, придавая лицу весьма злобный вид. Позади стоял низкорослый, плохо выбритый человек в парике и платье, некогда отменном, а ныне потертом и в пятнах от водорослей. Гектор решил, что это офицер.

— Меня зовут Гектор Линч, — сказал он, обращаясь к офицеру. — Я из Ирландии.

— Папист, обратившийся в мусульманство, вот забавно! — усмехнулся офицер. — Ведро, дважды утонувшее в отхожем месте.

— Мой отец был протестантом, — устало начал Гектор, но офицер не дал ему договорить.

— Ты ренегат и отступник, к какой бы церкви ни принадлежал прежде. Ты служил берберийским пиратам и заслужил повешение. Но живой ты нужнее, чем мертвый. Тебя будут держать в цепях, пока мы не дойдем до порта. Там ты пожалеешь, что не пошел ко дну со своими дружками-грабителями.

Гектор хотел было спросить, куда идет судно, но тут его внимание привлек стук молотка. Неподалеку судовой кузнец сбивал ножное кольцо с истощенного галерного раба, которого, вероятно, успели спасти с тонущей «Славы моря». А за ним стоял и ждал своей очереди Дан, одетый в одну лишь набедренную повязку. И Гектор вспомнил, что мискито надел невольничье кольцо, когда попал на галеру, и Тургут не приказал его снять. Очевидно, команда военного корабля приняла Дана за раба, которого они освободили от корсаров. Гектор заставил себя отвести глаза. Любой знак, что они знакомы, может повредить Дану.

— Возьмите этого ренегата и поместите вместе с его дружками-мерзавцами! — приказал офицер, и Гектора тычками погнали к кучке мокрых и грязных людей, уцелевших после крушения галеры; среди них были несколько оджаков. Гектор стоял среди них, ожидая, когда всех отведут в тюремный трюм, и тут раздались радостные крики. Истощенный человек освободился от невольничьего кольца, и несколько членов команды военного судна собрались вокруг него, хлопали по спине и поздравляли с обретенной свободой. Гектор увидел, как Дан с равнодушным видом шагнул вперед и поставил ногу на наковальню. Несколько резких ударов — кузнец сбил заклепки с кольца, и снова раздались радостные крики. Но на сей раз поздравления длились недолго, потому что истощенный бывший раб вдруг повернулся и, вцепившись в набедренную повязку Дана, сдернул ее, оголив мискито. Указывая на обрезанный член Дана, обвинитель завопил мстительно и торжествующе:

— Ренегадо! Ренегадо!

## Глава 12

Шевалье Адриен Шабрийан, рыцарь Большого креста ордена Святого Стефана, был вполне удовлетворен сегодняшней покупкой. Через своего агента Джедедайю Креспино, представителя хорошо известного в Тоскане банкирского дома, шевалье приобрел превосходных рабов для галеры. Рабы эти появились на рынке Ливорно совершенно нежданно, и Джедедайя их не упустил. Английский военный корабль «Портленд» у берегов Сардинии отправил на дно галеру алжирских корсаров и выудил часть команды из воды. Капитан «Портленда», ясное дело, не прочь был получить прибыль от своей победы и выставил пленников на самом большом, не считая, вероятно, Мальты, невольничьем рынке в христианском Средиземноморье. Шевалье Шабрийан, высокий человек с аристократической внешностью, был в Ливорно фигурой известной. Всегда безупречно одетый в красную форму ордена, он имел репутацию записного щеголя. И в самом деле, зачем столь известному капитану так заботиться о своей внешности, постоянно пудрить щеки и кичиться париками и башмаками с пряжками по последней моде? Так говорили люди. Еще они говорили, что одной только славы воителя за веру вполне достаточно, чтобы считать его выдающимся человеком. Шабрийан, соглашались они, есть истинный наследник тех дней, когда герцог Флоренции мог запросто послать против турок две дюжины галер под флагом святого Стефана. А в тот год, когда Великий магистр объявил, что ему не по средствам содержать и поддерживать столь крупный флот, шевалье предложил заплатить эту цену, оставив свое судно за собой в качестве вознаграждения, и приобрел разрешение плавать вместе с кораблями мальтийского ордена Святого Иоанна. И с тех пор приходил в Ливорно довольно часто, чтобы купить или продать рабов или договориться о дележе добычи.

Ливорно служил идеальным местом для такого рода операций. Почти десять лет минуло с тех пор, как герцог Тосканский объявил его свободным портом, и теперь он сделался воровским притоном крупного масштаба. И в приморской части города, и в конторах молчаливо соглашались с тем, что на дела таких людей, как Шабрийан, лучше смотреть сквозь пальцы. Официально галерам ордена дозволялось выходить в море единственно для поиска кораблей «врагов нашей святой католической веры», как сказал Великий магистр Котонер в Валетте. Такие суда можно было захватить и продать вместе с командой и грузом, а буде обнаружится, что христианское судно везет товары, владелец которых — мусульманин, в таком случае капитан, подчиненный ордену, вправе завладеть только грузом, но обязан отпустить судно. Однако нередко заодно с грузом прихватывали и судно, и случалось, что самих христиан удерживали ради выкупа или даже продавали в рабство.

Столь деликатные торговые операции город Ливорно препоручал своим евреям. В городе их проживало без малого три тысячи, и были им дарованы исключительные привилегии. Здесь еврей имел право владеть собственностью, нанимать слуг-христиан и иметь при себе оружие в любой час дня и ночи, а также не носить отличительный знак своего еврейства. Отсюда они управляли сложной торговой сетью, составленной из людей той же веры в Тунисе, на Мальте и в Алжире. Именно по этой причине шевалье Шабрийан столь высоко ценил свои связи с Джедедайей Креспино.

* * *

— По одной сотне скуди за голову — весьма умеренная цена, с позволения сказать, даже при том, что английский капитан потребовал оплаты единовременной, немедленной и серебром, — заметил банкир-еврей.

Они с Шабрийаном встретились в личных апартаментах Креспино под конец делового дня. Джедедайя жил на широкую ногу, хотя его контора была всего лишь малым форпостом торговой империи Креспино. Он управлял делами из здания, выходящего окнами на пристань. Комната на первом этаже, где сидели собеседники, блистала роскошью тяжелой парчи, прекрасной мебели, великолепных ковров и богатого собрания украшений из кораллов — ибо символом коммерции для Креспино были безделушки и византийская утварь, на торговле которыми когда-то смолоду он основал свое состояние.

— Вы предполагаете продать их или оставите себе? — продолжал банкир.

Шабрийан отвернулся от окна, в которое любовался прекрасной бронзовой статуей, воздвигнутой у причала в честь великого герцога Фердинанда. Весьма знаменательно, думал он, что статую герцога поддерживают фигуры четырех турецких рабов в цепях.

— Нет, я хочу эту партию отправить в Марсель, — сказал он.

Еврей одобрительно кивнул.

— Ах да, я слышал, что король Людовик намерен расширить свой галерный флот.

— Он задумал создать самый мощный флот в Средиземном море, и королевский Галерный корпус набирает гребцов где только может. Во французских тюрьмах уже не осталось заключенных, которых можно посадить на скамьи, и я уполномочен закупать иноземных рабов. Бюджет мой весьма велик.

Креспино с интересом рассматривал рослого аристократа. Интересно, с какой это стати Шабрийан, известный своей набожностью и свирепой ненавистью к мусульманам, теперь стремится услужить Королю-Солнцу Людовику Четырнадцатому Французскому, не слишком враждебно настроенному в отношении турок? Ответ не заставил себя ждать.

— Мне предложили, и я принял чин капитана в Галерном корпусе Людовика. Я готов положить на это жизнь. Уверен, что Корпус вскоре станет важным союзником в Вечной войне.

«Вечная война, — подумал еврей, — это безумие. Эта обоюдно разрушительная схватка между христианами и мусульманами длится уже несколько столетий, и если люди вроде Шабрийана будут иметь к ней отношение, она действительно продлится вечно. А пока дом Креспино в Ливорно, Коэны в Алжире и его щепетильный друг Лаццаро дель’Арбори на Мальте, конечно, неплохо зарабатывают на выкупах, на переговорах об обмене пленными, на продаже добычи, на рабах и на уйме прочих коммерческих операций».

— А вы не боитесь, что Людовик и его флот могут настолько усилиться, что когда-нибудь превзойдут мальтийский орден Иоанна?

Шабрийан пожал плечами.

— Большинство рыцарей Иоанна французы. Они служат ордену и папе, но сохраняют верность Франции.

— Точно выверенный баланс.

— Так же, как у вас.

Еврей склонил голову.

— Может быть, вы желаете, чтобы я позаботился о доставке рабов в Марсель, на стоянку королевских галер?

— Да. Я попрошу вас об этом. Мне нужно, чтобы эти люди прибыли туда как можно скорее. В Марселе их освидетельствуют и распределят по французским галерам, а мне надо бы заранее выяснить, кто из них на что способен, и еще здесь отобрать лучших, чтобы ими пополнить команду моего корабля, когда я присоединюсь к флоту Людовика. Сделайте это.

— В таком случае, я отправлю их в Марсель двумя партиями. Выбранных и указанных вами мы пошлем после некоторой задержки — второй партией. К тому времени, когда они прибудут в Марсель, там уже будут знать, что их следует разместить на вашем корабле.

— И еще одно, — добавил шевалье. — В своем письменном отчете вы можете указать такую, пожалуй, цену — сто тридцать скуди за голову. Французы заплатят лишку без вопросов, а я буду вам очень обязан, если вы перешлете разницу на Мальту в пользу ордена Святого Иоанна. Великий магистр Котонер нуждается в любых средствах, какие только можно добыть, для усиления фортов Валетты. Когда эта работа завершится, у рыцарей будет наилучшая гавань во всем Средиземноморье.

«Так вот что имеют в виду христиане, говоря, что надо ограбить Петра, чтобы заплатить Павлу», — подумал еврей-банкир. Шабрийан поступает согласно своей репутации фанатика, который ни перед чем не остановится, чтобы продолжить Вечную войну. Не удивительно, что его прозвали Львом Рыцарей и его галера «Святой Герасим» несет личный флаг Шабрийана с изображением пяти ран Христовых. Еврей слышал о Шабрийане много необычайного: что он совершил караванов, как называют грабительские плавания против неверных, больше, чем какой бы то ни было рыцарь — будь то из ордена Иоанна или Стефана, и что он сыграл доблестную роль в героической защите Крита от турок. Там, как говорят, мусульмане захватили его в плен и подвергли пыткам. Возможно, этим объяснялась его ненависть к мусульманам.

За всю свою жизнь Джедедайя Креспино не встречал человека, столь ревностно относящегося к вопросам веры.

* * *

— Удивительно, как же ты не утонул? — говорил Гектор Дану. — Это железное кольцо на ноге должно было утащить тебя на дно.

Дан рассмеялся.

— Каждый мискито должен быть хорошим пловцом. Берег мискито — сплошные топи и болота. В сезон дождей реки выходят из берегов, и все вокруг затоплено. Поэтому мы строим свои дома на сваях, и порой приходится добираться от дома до лодочной стоянки вплавь. А когда мы рыбачим в море, нам не страшно оказаться в воде, если каноэ — это такое выдолбленное бревно — вдруг перевернется. Каждый мискито с младенчества знает, как вернуть каноэ в правильное положение, а потом влезть в него и вычерпать воду. Так что когда галера затонула, мне ничего не стоило добраться до ближайшего обломка и оседлать его. Просидел я там совсем недолго, потом матросы с военного корабля подошли на шлюпке и подобрали меня.

— Жаль, они узнали, что ты ренегадо. Это я виноват, Дан. Я подтолкнул тебя стать мусульманином.

— Гектор! А ну-ка вспомни, разве не я первый сказал, что нам с тобой надо надеть тюрбаны? А в результате мы оба снова оказались в том же положении, из которого пытались выбраться. Но, будем надеяться, что вместе мы снова сможем найти выход.

Однако на сей раз Гектору не так-то просто было разделить надежды друга. Оба они, скованные по рукам и ногам, были посажены на одну железную цепь с третьим узником, молчаливым владельцем роскошных усов, оджаком со «Славы моря». Гектор выяснил, что этого янычара зовут Иргун. Широкоплечий, ростом более шести футов, турок редко улыбался и держался с непоколебимым спокойствием. Рядом стояли еще четверо оджаков, все они были извлечены из моря «Портлендом» и так же скованы вместе одной цепью. Они стояли у борта торгового судна, доставившего их из Ливорно, готовые сойти на берег.

— Это Марсель, вон он, гляди, — бросил Гектору какой-то матрос, когда корабль подходил к берегу. — Самый богатый порт во всей Франции. Полным-полно шлюх и кабаков. Только все это теперь не про тебя. Ты теперь собственность короля.

Гектор понятия не имел, о чем толкует матрос, потому что они лишь мельком видели человека, купившего их, торгового агента еврея, который поднялся на борт английского военного корабля в Ливорно и провел несколько часов, закрывшись с капитаном в его каюте. На следующее утро их спустили на берег и поместили в какую-то вонючую камеру, где продержали около трех недель, кормя объедками, а потом снова погрузили на корабль.

Озираясь, Гектор обнаружил первейшие признаки процветающего города. На маленькую бухту с двух сторон смотрели прекрасные здания в пять-шесть этажей, крытые черепицей. То были публичные дома и конторы. Высокие фасады их сияли желтизной в лучах вечернего солнца. За спиной у них две мощные крепости стерегли вход в гавань, воды которой бороздила армада барок, яликов, рыбачьих лодок, тартан и прочих парусных и весельных судов, спешащих по своим делам. И на пристани тоже кипела работа. Портовые грузчики громоздили тюки и клети, перекатывали здоровенные бочки, перетаскивали огромные коричневые кувшины для хранения продуктов, ругались и мошенничали, навьючивая товары на ослов и нагружая повозки, запряженные волами. Везде шныряли бродячие собаки. То и дело спотыкаясь и приседая под тяжестью шестов с поклажей, ковыляли носильщики. И среди этого хаоса, не обращая на него внимания, толпились кучками купцы и конторские клерки, торговцы и биржевики, они обменивались новостями или заключали сделки.

— Алле! Алле![9] — раздался голос.

Седовласый человек в кожаном жилете, который сперва поднялся на борт с какими-то бумагами, теперь приказывал узникам спуститься на берег.

С трудом сойдя по наклонным сходням — мешали цепи, — Гектор и его товарищи поплелись, волоча ноги, туда, куда указал человек в кожаном жилете, к огромному зданию, которое возвышалось в юго-восточном углу портового квартала. Стены его были выкрашены в синий цвет и украшены желтыми вензелями, в которых Гектор узнал fleur-de-lis, эмблему французского королевского дома. Другой огромный цветок желтой лилии увенчивал огромный купол, который высился за стенами. Запахи дегтя и смолы, свежего леса и нагретого металла, стук молотков и скрежет пил сказали Гектору, что они приближаются к огромному арсеналу и корабельной верфи.

— Алле! Алле! — Их погонщик приказал им идти вдоль стены к берегу.

И когда они свернули за угол, взору Гектора предстало зрелище, которое он запомнил на всю жизнь. По людной улице, которая вела из центра города, двигалась колонна примерно в полсотни человек, грязных и оборванных, с длинными спутанными волосами и всклокоченными бородами. Большинство одето в отрепья, у некоторых на ногах разбитые сапоги или сабо, а остальные босы. Они двигались медленно, словно из последних сил. На всех были ошейники, и от каждого ошейника тянулась легкая цепь к центральной, более тяжелой цепи, так что вся колонна была скована в одно целое, которое колыхалось, двигаясь под траурный перезвон железа. Во главе колонны ехал верхом на гнедой лошади надсмотрщик и по обеим сторонам еще верховые, очевидно, стражники, снабженные кнутами, которыми обычно погоняют скот. Три-четыре повозки замыкали колонну, и — к изумлению Гектора — несколько женщин с безнадежным видом брели рядом с колонной, время от времени врываясь в нее, чтобы поговорить с тем или иным из скованных людей.

— Альте-ля![10] — крикнул кожаный жилет, приказывая остановиться и пропустить колонну.

Гектор и Дан смотрели, как двустворчатые ворота в синей стене арсенала распахнулись и приняли длинную печальную вереницу. Ведомая верховым начальником, колонна начала втягиваться внутрь, но этому движению мешали женщины. Стражники в форме преградили им дорогу, не пуская дальше. Женщины просили и умоляли, но солдаты, пользуясь мушкетами как упором, их оттесняли. Одна женщина пала наземь, причитая в муках.

— Алле! Алле! — вновь крикнул кожаный жилет, подгоняя своих подопечных, чтобы успеть войти в арсенал прежде, чем ворота закроют и запрут.

Войдя, они оказались на просторном плацу, где уже смиренно стояла колонна узников. Стражники снимали с них железные ошейники и разбивали новоприбывших на маленькие группы. Каждую такую группу направляли к некоему зданию, где, судя по всему, обреталось начальство, и вводили внутрь. Каждые несколько минут появлялся стражник и отводил туда очередную группу. В конце концов все прибывшие исчезли за той дверью, и на площади не осталось никого, кроме Гектора, Дана и оджаков. Сопровождающий в кожаном жилете тоже ушел, бросив их тут. Через некоторое время в дверях показался стражник и поманил к себе Гектора, Дана и Иргуна.

Их отвели в большую побеленную комнату, где, склонясь над столом, сидел, похоже, чиновник в черном, худого покроя камзоле с тусклыми серебряными пуговицами. Его перо было нацелено на гроссбух.

— Ном?[11] — отрывисто спросил он, даже не подняв головы, которая, как заметил Гектор, была густо усыпана перхотью.

Очевидно, этот чиновник был приемщиком и принял их за очередную партию узников из той колонны. Возблагодарив монахов, научивших его французскому, Гектор ответил:

— Линч, Гектор.

Чиновник черкнул пером в гроссбухе.

— Преступление, за которое тебя приговорили?

— Никаких преступлений, — сказал Гектор.

Чиновник вздернул голову и увидел трех пленников со «Славы моря».

— Откуда вы? — спросил он. — Вы не из той цепи.

— Мы с галеры «Слава моря».

При упоминании о галере, как показалось Гектору, в глазах чиновника что-то промелькнуло, как будто он понял, о чем идет речь.

— А твое имя? — спросил он Дана.

Мискито догадался, что от него требуется, и коротко ответил:

— Дан.

И снова перо нацарапало что-то на странице гроссбуха.

Затем настала очередь оджака, но тот не ответил и стоял, глядя на допросчика с высоты своего огромного роста.

— Он не понимает, — вмешался Гектор.

— Тогда скажи ты, как его зовут.

— Его имя Иргун.

— Есть ли документы, подтверждающие эти сведения? — раздраженно спросил чиновник.

— Нет.

— В таком случае я вас всех запишу турками. И покончим с этим. — И он начал заполнять колонку в гроссбухе, которая до того пустовала. — Стража! Отделить этого большого турка и поместить его с дружками, где ему и место. Отвести двух других, снять цепь и держать отдельно от прочих. Завтра их распределят куда следует. И если там, на дворе, есть еще турки, отведите их в камеры и больше не беспокойте меня по пустякам.

Стражники повели Гектора с Даном по длинному коридору, потом по двору и через несколько дверей, которые сперва отпирали, а потом запирали за собой, и наконец оставили их в камере размером футов двадцать на тридцать. Ничего в ней не было, кроме охапки сырой соломы, двух скамей и ведра, которое явно использовалось как отхожее место. На одной из скамей лежал крепкий человек с коротко остриженными темными волосами, и он сел, когда дверь камеры захлопнулась, и угрюмо посмотрел на прибывших.

— С какой это стати вас сунули ко мне? — Он говорил по-французски, но сильно гнусавил — нос у него был сломан.

— А что такого?

— Вы же турки.

— Нет. Я из Ирландии, а Дан попал сюда с Карибских островов.

Человек со сломанным носом откашлялся и сплюнул на солому.

— Тогда почему на нем ножное кольцо? Да мне плевать, турки вы, мавры, рабы или еще кто. Коль вас приговорили к веслу, все едино. Вот ты, если ты ирландец, то как оказался здесь?

— Мы были в Алжире, в баньо, и обратились. Теперь мы отступники.

— Считайте, что вам повезло — вас не повесили сразу же, как схватили. Король Людовик обычно так поступает с отступниками. Должно быть, им очень нужны гребцы, коль они дали вам срок.

— Они — это кто?

— Корпус галер. Я уже бывал на галерах, потому меня посадили отдельно от остальных. Чтобы я не наболтал лишнего — о том, что их ждет и как можно избежать худшего.

— Остальные — это кто?

Человек кивком головы указал на маленькое зарешеченное окошко высоко в стене. Гектор встал на скамью, ухватился за брус и, подтянувшись, заглянул туда. Он увидел большой зал, такой же голый и темный, как эта камера. На соломе сидели и лежали во множестве несчастные узники, те, что только что прибыли сюда колонной, скованные цепью.

Когда Гектор слез со скамьи, сокамерник объяснил, презрительно кривя губы:

— Вот с этими-то я шел от самого Парижа. Топали почти месяц, и с полдюжины их померли по дороге. Аргузены… — Заметив, что Гектор не понял, о ком идет речь, он пояснил: — Аргузены — это надсмотрщики из заключенных. Они-то были не хуже обычного, а вот ворюга из комитета по надзору погрел руки, как всегда, договорился с поставщиками продовольствия. Нас держали на половинном пайке, мы прямо подыхали с голоду.

— Если ты не раб, за что же ты здесь?

Человек невесело рассмеялся и, подставив Гектору свое лицо, указал на щеку.

— Смотри сюда.

Под глубоко въевшейся грязью Гектор различил буквы «ГАЛ», впечатавшиеся в кожу.

— Знаешь, что это такое?

— Могу предположить, — ответил Гектор.

— Так меня заклеймили еще три года назад. Я был на галере, осужденный, галерный гребец. Но я не так-то прост, и мне удалось получить прощение. Заплатил умному стряпчему, и тот сообщил, что, мол, ошибочка вышла при установлении личности и что существует множество других бродяг и мошенников по имени Жак Бурдон — мол, взяли не того человека. Только ему потребовалось так много времени, чтобы добиться слушания моего дела, что меня уже успели заклеймить галерным гребцом, когда пришло помилование. А я на этого крючкотвора потратил все денежки, какие у меня были, так что, вернувшись в Париж, поневоле занялся прежним своим ремеслом. А без него мне никак не выжить.

— Прежним ремеслом?

Жак Бурдон выбросил вперед правую руку, и Гектору показалось, что сейчас он получит плюху. Но Бурдон только поднял большой палец. В мякоти между большим и указательным пальцами была выжжена буква V.

— Не часто можно видеть человека с двумя клеймами, а? — похвалился он. — Это вот за воровство. Я — вор, и вор отменный. Начал сызмала, тибрил вещички, и меня никак не могли поймать, пока я, став пацаном, не украл парочку канделябров из церкви. Вот так я получил свое первое клеймо. Но теперь-то я не пойду ни на что такое, вроде ограбления церкви. Шарю по карманам да по кладовкам. Это не так рисково, и меня не взяли бы во второй раз, кабы не эта ревнивая крыса — она донесла на меня.

— А те, остальные? — спросил Гектор. — Что они такого сделали, что угодили сюда?

— Я не спрашивал. Но можешь быть уверен, это обычные подонки. Здесь мошенники, убийцы и воры, вроде меня. Некоторые не платили по долгам, а другие лжесвидетельствовали. Наверняка найдутся и контрабандисты. Одни жулики попались на контрабанде табака, другие на уклонении от соляной пошлины. Есть и дезертиры. Им, как и тебе, повезло, их не повесили, не расстреляли. И само собой, все они будут клясться, что не совершали преступлений, в которых их обвинили и за которые отправили сюда. Мало кто способен рассказать правду.

Гектор молчал. Эта тюрьма представлялась ему клоакой несправедливости. Потом он сказал:

— Но, послушай, если уж тебе удалось добиться помилования, то ни в чем не повинные тем более могут это сделать.

Вор криво усмехнулся в ответ.

— Еще как могут, ежели у них припрятано достаточно деньжат или кто-то на воле может им помочь. Но коль ты угодил сюда, шансов на освобождение почти нет. Дезертиры и отступники, вроде вас, получают пожизненный срок, и даже если каким-то чудом твое дело будет пересмотрено, то, знаешь, — Галерный корпус частенько теряет следы своих гребцов и никак не может их разыскать.

Гектору вспомнился чиновник, который заносил их данные в гроссбух.

— Но ведь все сведения занесены в официальные документы.

Бурдон расхохотался.

— Этих канцелярских крыс не очень-то заботит, правильно ли то, что они записывают. Они прекрасно знают, что в половине случаев им врут, и поэтому пишут, что им больше нравится. Если человек сообщает ложное имя, это принимается. И если он врет насчет причины, по которой его сослали на галеры, тоже годится. А если поступивший стоит перед чиновником молча, или если он слишком испуган и затравлен, чтобы ответить на вопрос, за что его посадили, или даже если он сам не знает, в чем его обвинили, — все едино. Знаешь, что они пишут? Что его осудили на галеры и добавляют «не сказал, за что». Прощай, надежда, и век тебе свободы не видать.

— Мне трудно в это поверить. — Гектор совсем пал духом. — Каждый знает, почему он здесь, или хотя бы имеет какое-то представление…

— Слушай сюда, ирландец, — сказал вор, схватив Гектора за руку. — Среди людей, что протопали вместе со мной всю дорогу от Парижа, есть такие, которые не имеют ни малейшего представления, за что их поставили в цепь. Какой-нибудь неведомый враг, может быть, настрочил на них ложный донос. Всего-то и нужно, что подбросить его куда надо да сопроводить аппетитной взяткой. Потом для вида соберется суд, на котором тебе придется доказывать свою невиновность, а тебя уже заранее считают виноватым. И да поможет тебе небо, если ты протестант и стоишь перед католическим судьей. Во Франции быть протестантом стало слишком опасно.

## Глава 13

На другое утро и без того неглубокий сон Гектора был прерван громким криком — его звали по имени. Это стражник колотил по запертой двери камеры и вопил, что Гектор и Дан должны быть готовы, их требует к себе комиссар арсенала. Вскочив на ноги, Гектор с удивлением услышал, как Бурдон нахально выкрикнул:

— А что насчет меня?

В ответ стражник распахнул дверь, прошел по камере и ударил вора по губам. Это никак не подействовало, тот продолжал:

— А кто у нас нынче комиссаром? Очередной дружок Бродара?

Стражник хмуро глянул на него и развернулся на каблуках, а вор кричал ему в спину:

— Да кто бы он ни был, скажи ему, что Жак Бурдон — это человек, с которым он может обделать кое-какие делишки!

— Зачем тебе это? — спросил Гектор. — Только зря разозлишь.

Вор бросил на Гектора насмешливый взгляд.

— Вряд ли тебе известно, кто такой Бродар, — сказал он.

Гектор покачал головой.

— Жан Бродар — наш хозяин и господин. Он — интендант и главный администратор Галерного корпуса, назначенный самим министром Кольбером. Кроме того, он один из главных мздоимцев во всем королевстве. Бродар и его дружки не пропускают мимо рук ни единого ливра из тех, что король Людовик тратит на свой драгоценный Галерный корпус. У них на это имеется куча трюков, будь то фальшивые ведомости несуществующих работников или «откаты» от поставщиков, или продажа «излишних» припасов, или поддельные накладные на перевозки. Поверь мне, по сравнению с интендантом и его шайкой жулики и контрабандисты, сидящие на цепи, — невинные овечки. Подожди и увидишь, мое послание дойдет. Подчиненные Бродара не могут устоять хотя бы перед самой крошечной крошкой.

Стражник вернулся через полчаса и снова повел Гектора с Даном в то здание, где были вчера, и дальше, вверх по лестнице на второй этаж, пока они не оказались перед дверью, охраняемой часовым в синей форме с белыми перевязями. Сопровождающий постучал, и их ввели в большую комнату с высокими окнами, из которых открывался вид на город.

— Насколько я понял, вы — из Ливорно, отставшие от остального груза, — начал комиссар, который, стоя у окна, созерцал далекие гребни крыш. Очертаниями своими комиссар Батист был подобен груше, плохо выбрит и украшен несколькими дорогими кольцами, сверкающими на его пухлых пальцах. — Я получил записку, в которой сказано, что вас следует отправить на галеру «Святой Герасим». Это весьма необычно, потому что «Герасим» еще не присоединился к флоту, хотя его прибытие ожидается в скором времени. У вас есть какое-нибудь представление, почему именно вас выделили наособицу?

— Нет, сэр, — ответил Гектор. — Нам никто ничего не говорил.

— Арсеналу необходим каждый здоровый человек, посему я решил отложить окончательное решение вопроса до прибытия «Герасима», оставить вас здесь и поставить на работу. До тех пор, пока от капитана не поступят необходимые разъяснения. — Комиссар черкнул что-то на листке бумаги и, повернувшись к стражнику, сказал: — Их следует передать в распоряжение старшего комита Гасне. Ступай, найди Гасне, где бы он ни был, передай этих людей ему лично и получи от него расписку. И скажи комиту, чтобы употребил их на что-нибудь полезное.

Они вернулись на первый этаж и в сопровождении стражника отправились на поиски комита. Арсенал оказался огромным, расползшимся во все стороны лабиринтом складов — товаров, боеприпасов и оружия, — так что поиски привели сперва в литейную, где ковали якоря, цепи и прочие приспособления из металла, потом в огромный продуваемый насквозь сарай, где паруса были расстелены на полу либо висели на балках — там их кроили и сшивали. Потом миновали канатный двор, на котором плели бесконечные веревки и канаты, а за ним — несколько плотницких мастерских, где мачтовщики и плотники обстругивали и правили мачты, реи и весла. А еще была плавильня, где полуголые рабочие трудились над огромными котлами, в которых булькали кипящий деготь и смола. Наконец добрались до ряда длинных, похожих на амбары, построек. Запах гниющих водорослей и лес корабельных мачт, торчащих по ту сторону стены, сказали Гектору, что этой стороной арсенал выходит прямо на гавань. Стражник ввел их в боковую дверь, и они оказались перед остовом галеры, лежащей в сухом доке. Две дюжины работников, вооруженных киянками, роились вкруг корабля, старательно разбивая его на части.

— Комит Гасне! — заорал стражник, пытаясь перекричать грохот молотков.

Пузатый и лысый человек, одетый в потертую рабочую одежду, стоял в дальнем углу сухого дока, надзирая за работой. Он помешкал немного, осматривая какую-то деталь, и только потом подошел к ним.

— Новые рекруты для вас, комит, — уважительно сообщил стражник. — Комиссар сказал, что их нужно употребить на что-нибудь полезное.

Гасне задумчиво оглядел Гектора и Дана. Гектору он показался человеком крепким и разумным. Спокойный взгляд комита отметил и то, что оба они в наручниках.

— Хорошо, пусть будут, — ответил он и сразу же вернулся к своим делам, оставив узников стоять там, где они стояли.

Минул почти час, когда Гасне снова обратил на них внимание и, крикнув что-то подчиненному — наверное, десятнику, — подошел к ним со словами:

— Знать не знаю и не хочу знать, что вы там натворили и за что попали сюда. Меня интересует только одно — чем вы можете быть полезны здесь. Для начала, с вашего разрешения, скажу: коль скоро будете себя вести хорошо, я буду обращаться с вами по справедливости. В противном же случае вы узнаете, каким жестким человеком я могу быть. А теперь ваша очередь — скажите-ка мне, на что вы, по вашему мнению, годитесь. Говорите!

Гектор ответил, запинаясь:

— Я был писцом на галере… недолго, несколько недель, — сказал он. — А мой товарищ был с мушкетерами.

— Мушкетер, да? — советник посмотрел на Дана. — Он не говорит по-французски, а?

— Нет, сэр.

— Ну, ничего страшного. Мне все равно, по-каковски он говорит, лишь бы руки у него были умные. Он умеет чинить оружие?

— Думаю, что да, сэр.

— А ты? Ты сказал, что ты писец.

— Да, сэр. Я отвечал за припасы.

— И как? Успешно?

— Хозяин был доволен.

— Ну, если ты собираешься быть кладовщиком здесь, тебе придется смотреть в оба. Пропадает все что можно. Видишь эту галеру? — Комит кивнул в сторону дока, где люди безостановочно стучали киянками. — Замечаешь что-нибудь необычное?

Гектор внимательно осмотрел рабочих. Те деловито разбирали галеру на части и складывали дерево в стороне аккуратными стопами. Большинство рабочих были одеты, видимо, в тюремную форму — полосатая куртка, темно-красная с коричневым, выпущенная поверх тяжелых полотняных штанов. Штанины были тоже разных цветов, одна коричневая, другая — светло-желтая. На всех были шапки, вроде шляп, но у некоторых темно-синие, а у других — алые. Гектор решил, что цвета указывают на разный статус заключенных, и хотел было сказать об этом, как вдруг заметил кое-что еще. Брусья, доски обшивки и шпангоуты, которые складывались в отдельные стопы, на срезах были свежими. Рабочие разбирали галеру, которая никогда не бывала в море. Так он и сказал комиту.

— Верно, — подтвердил Гасне. — Именно это они и делают.

Он не стал вдаваться в объяснения, а подозвал к себе помощника и велел тому отвести Дана в оружейную и оставить под началом главного оружейника в качестве подмастерья. Потом, снова обратившись к Гектору, сказал:

— Доложи о себе старшему кладовщику. Он скажет, что нужно делать. Найдешь его на главном складе у верхнего парусного этажа.

* * *

В тот вечер по завершении работ Гектор и Дан встретились в общей спальне, куда их привели.

— Я и представить себе не мог, что на свете существует столько мушкетов, — говорил Дан. — Тут хранятся целых десять тысяч — четыре галереи уставлены рядами ружей, и все это, когда требуется, нужно проверять, чистить и чинить. Я буду одним из сорока кузнецов-оружейников.

— А ты справишься? — спросил Гектор.

Мискито уверенно кивнул.

— Я прошел испытание. Главный оружейник дал мне мушкет и знаками показал, что я должен найти неисправность. А я сразу заметил очень плохую трещину в стволе, из-за которой ствол может взорваться, и изобразил, что станет с тем человеком, который выстрелит из этого мушкета. Он потеряет глаз или останется весь в шрамах до конца дней своих. — Дан смачно потянулся, вытянув руки над головой. — Как только я прошел испытание, кто-то из кузнецов снял с меня цепи, оставив только кольцо на ноге. Он сказал, что мне так или иначе придется иметь дело с порохом и что чем меньше на мне будет железок, тем меньше вероятность, что порох взорвется от искры.

— Жаль, что главный кладовщик не сделал того же со мной, — заметил Гектор. — Когда нужно управляться с пером, ручные кандалы очень мешают.

Он хотел было продолжать, когда чей-то голос за его спиной произнес:

— Я же говорил вам, что комиссар ухватится за самую крошечную крошечку.

Гектор повернулся и увидел в дверях Жак Бурдона с довольной ухмылкой на заклейменном лице.

— Это только доказывает старую поговорку, что аппетит приходит во время еды, — добавил карманник, неторопливо входя в комнату.

— Ты хочешь сказать, что тебе удалось подкупить комиссара?

— Много не потребовалось, всего две мелких серебряных монетки.

— А где ты взял деньги?

— Я что, дурак, что ли? Я заранее подготовился, когда услышал, что меня отправят из Парижа на юг в цепях. Я послал свою девчонку в Марсель с деньгами — остались с последней кражи. Я не мог спрятать их на себе, потому что знал — эти свиньи конвойные из заключенных обдерут нас по дороге. И она ждала у ворот арсенала, чтобы обнять меня напоследок, и это был самый сладкий поцелуй, который она мне подарила. Полный рот серебра. — Карманник уселся на скамью. — Кажется, мне также удалось сделать так, чтобы меня определили на эту вашу отсутствующую галеру. Как ее там? «Святой Герасим» вроде, хотя кто был этот Герасим и что он такого сделал, чтоб стать святым, я понятия не имею. Но говорят, что на эту галеру пошлют лучшую часть новых турок-рабов из Ливорно, и это славная новость. Турки — самые лучшие гребцы, это тебе скажет любой в Галерном корпусе, и если твоя участь — стать гребцом на галере, нет лучшего места на скамье, чем рядом с крупным рослым турком. Да, кстати, вспомнил. Ты сказал, что твой друг не турок, — карманник кивнул в сторону Дана, — так почему он носит это кольцо, а цепей не носит?

— Он работает в оружейной, — объяснил Гектор. — Это чтобы избежать несчастных случаев.

Бурдона объяснение, судя по всему, не убедило.

— Ты все-таки скажи ему, если у него бродят мыслишки насчет побега, коль ноги свободны, — пусть и не мечтает. Уж очень он смахивает на иноземца — с этим длинным рылом да темной кожей; в нем сразу признают турка.

Гектор вспомнил, что некоторые из разбиравших галеру тоже были в цепях.

— Именно так узнаешь турка среди других галерников, — продолжал Бурдон. — Турки на берегу ходят без ножных цепей и даже без наручников. — Он откинулся к стене, явно радуясь возможности выказать свою великолепную осведомленность. — Они носят только кольцо на лодыжке. Власти знают, что турки очень редко пытаются сбежать, потому куда они денутся? Где турку найти корабль, который отвез бы его домой? А здесь, во Франции, кто его примет? Так что нет никакого смысла в цепях, разве только на галере в море, из страха, как бы не взбунтовались да не завладели судном. Только они не бунтуют. Забавные они, эти турки, — дай им работу, какую ни на есть, и они успокоятся и станут вкалывать с таким же усердием на христианской галере, как на своей, мусульманской, и зачастую с турком бок о бок на гребной скамье легче поладить, чем со своим братом-христианином.

— Однако какой бы там ни был турок, коль появится возможность, разве он не попытается сбежать? — с сомнением проговорил Гектор.

— Коли такое случится, тут уж добрым людям Марселя будет славная потеха, — отозвался Бурдон. — Всякому, кто доставит беглеца властям, полагается хорошая награда, так что местный народ сбивается в поисковые отряды и рассылает объявления, мол, будьте все начеку, не прозевайте чужака. А как выйдут на след, тут уж гонят, как зайца или оленя.

— А после того как поймают?

— Ведут к старшему охраннику из заключенных и получат награду.

— А турок?

— Во второй раз уже не сбежит. Ему отрезают нос и уши и приковывают к скамье — и на берег ему больше нет дороги.

* * *

Гектор проработал на складе всего две недели, когда на деле убедился в справедливости слов Бурдона о том, что начальство арсенала — сплошь мздоимцы и жулики. Он стоял у окованных железом ворот порохового склада, пересчитывая бочонки с оружейным порохом, привезенные со вновь прибывшей галеры, когда заметил некую странность. В Галерном корпусе существовало строгое правило: когда бы судно ни вернулось в порт, с него прежде всего сгружают в лодку весь запас пороха и отсылают в арсенал. Здесь бочки помещают на пороховой склад, за толстые стены, ради безопасности. Причина тому такая: несколько лет тому назад в гавани взорвалась галера с полным боезапасом — либо несчастный случай, либо умысел; и много народу тогда погибло. А этот порох Гектор выдал на галеру всего за два дня до сегодняшнего, и вот заметил, что хотя количество возвращенных бочек и сходится с числом выданных, зато клеймо на некоторых стоит другое. Еще во время своей работы на каменоломне в Алжире он обзавелся привычкой замечать разные клейма на бочонках, и когда теперь для проверки призвал главного кладовщика, подозрения его усилились.

— Порох к нам поступает со всех концов Франции, — успокоил его кладовщик. — Это зависит от тех, с кем заключен контракт. А контракты заключают с мелкими производителями, потому что крупных пороховых заводов у нас нет, и понятное дело, каждый производитель имеет собственное клеймо. Так что просто запиши количество возвращенных бочонков и отдай список мне.

Вечером Гектор рассказал об этом Бурдону, а тот в ответ насмешливо вылупил глаза, как бы в удивлении.

— Ба, а ты чего хотел? Пороховой комиссар Корпуса набивает себе карманы, когда заключает контракты на поставку, а кладовщик, само собой, отрезает свой кусочек, когда товар прибывает на склад. Вот и смотрят сквозь пальцы на то, что капитаны и интенданты галер тоже немножко жульничают.

— Но как же они это делают? — спросил Гектор.

Карманник пожал плечами.

— Понятия не имею. Но будь уверен, ежели есть хоть какой-нибудь способ погреть руки, кто-нибудь до него да додумается. Я же думаю вот что: капитаны галер продают порох лучшего качества марсельским купцам и заменяют его тем, что похуже да подешевле. Но, как ни верти, это не твоя забота. Это же Франция, и тебя в этой стране просто нет. Ты здесь не человек. Даже если доложишь о своих сомнениях кому-то вроде комита Гасне — он-то слывет у нас человеком неподкупным, — а он в свою очередь доложит об этом деле властям, ты-то, все едино, не можешь быть свидетелем. Как только тебя приговаривают к галерам, ты — покойник. На твоем месте я бы постарался выяснить, как тутошние мошенничают, и оставил бы эти знания при себе до поры, пока они мне не пригодятся для собственной выгоды. Но гляди в оба! Здешним заправилам совершенно необходимо, чтобы наш добрый король Людовик был по-прежнему в упоении своим Галерным корпусом и не задавал лишних вопросов. А кто захочет расстроить их прекрасные планы — тот не жди пощады!

* * *

На следующий день, ближе к вечеру, когда главный кладовщик вызвал Гектора к себе в контору, стало ясно, на что готовы пойти интендант и его сподвижники ради того, чтобы произвести впечатление на короля.

— Я выбрал тебя для особого дела. Интендант сообщил всем отделениям, что в следующий четверг арсенал должен продемонстрировать свое мастерство и расторопность в присутствии короля — построить, спустить на воду и оснастить всем необходимым новую боевую галеру за тридцать шесть часов.

Гектор от удивления едва не проглотил язык.

— Конечно, это не более чем трюк, — усмехнулся кладовщик. — Но именно таково повеление интенданта Бродара, и тут ничего не попишешь. Интендант похвалился перед королем и министром, что арсенал способен на такие подвиги. Старшему комиту Гасне известно об этом уже не одну неделю. Сегодня объявили официально.

— Осмелюсь спросить, господин, вы считаете, что такое возможно? — осторожно спросил Гектор. — Я думал, что на строительство галеры требуется по меньшей мере год, а то и в два раза больше. А дерево нужно выдерживать, пока оно не вызреет, и на это нужно хотя бы два года.

Главный кладовщик с подозрением посмотрел на молодого человека.

— Кто тебе это сказал?

Слишком поздно сообразил Гектор, что большая часть древесины, которую он видел в арсенале, не была выдержана, хотя в соответствии с официальными записями ее выдерживали несколько лет. Главный кладовщик, понял он, прекрасно знает об этом мошенничестве.

— Не знаю, — неопределенно ответил он. — Кажется, слыхал у себя на родине, что именно так делают наши корабелы.

— Королевский Галерный корпус использует только самое лучшее, самым тщательным образом отобранное дерево, — спокойно сообщил кладовщик и с едва заметной угрозой в голосе продолжил: — Как бы то ни было, но мы пустим на эту новую галеру дерево не со складов. Все уже приготовлено, как ты мог бы сам заметить, если бы шевелил мозгами.

Этот упрек напомнил Гектору о том, что сказал комит Гасне при их первой встрече в сухом доке.

— То есть, вы хотите сказать, что новая галера, которая будет построена в присутствии короля, на самом деле уже построена?

— Глаз у тебя острый, — признал кладовщик. — Ребята из сухого дока Гасне тренировались не одну неделю. Растащат галеру на части, а потом снова собирают. Не весь корабль, конечно, а несколько самых сложных узлов. Однако на этот раз все будет по-настоящему, и я одолжил тебя Гасне — будешь учетчиком. Твое дело — следить за поставкой материалов, чтобы все шло гладко. По плану начнется в присутствии короля на рассвете в следующий четверг, а к полудню пятницы галера должна быть готова к спуску на воду, полностью вооружена и укомплектована экипажем.

* * *

Как оказалось, король, известный своими капризами, отменил визит в арсенал в самый последний момент. Но интендант Бродар решил, что демонстрация все равно должна состояться, ибо сообщения об ее результатах дойдут до двора. В назначенный день задолго до рассвета Гектора отконвоировали на работу в сухой док. Док был пуст, если не считать того, что в нем толпились пять сотен плотников да лежал на опорах готовый киль галеры длиной сто шестьдесят футов. При мерцающем свете множества факелов плотников разбили на группы по полсотни человек — во главе каждой стояли старший корабельный плотник и десятник. Тут же расположились два отряда гвоздарей, а позади сотня конопатчиков готовила свои конопатки и котлы с жиром и дегтем. На каждом работнике была шапка, цвет которой сообщал, в какой именно части судна ему предстоит работать. Гектор отвечал за команду носильщиков в сорок человек, которым предстояло перетаскивать свежие брусья из штабелей, сложенных по обе стороны сухого дока. Он должен был следить, тот ли отрезок и в том ли порядке они берут, и направлять их в соответствующий сектор по первому требованию.

— Слушайте меня, люди! — загремел комит Гасне. Он был вооружен громкоговорящим раструбом и стоял на подмостках, откуда мог видеть весь сухой док и руководить всем строительством. — Вам предстоит делать то, что вы уже не один раз делали. Так что просто, ни о чем не задумываясь, исполняйте команды своих десятников и надзирателей.

Он замолчал, а его помощник повторил его слова по-турецки. Оглядевшись, Гектор понял, что по крайней мере каждый четвертый из рабочих — турок. Среди них, как ему показалось, он узнал могучую фигуру Иргуна, оджака со «Славы моря».

— Очень важно не мешать друг другу, — продолжал Гасне. — Сделай свое дело как можно быстрее, отступи назад и дай следующему сделать его работу. И чтобы никаких разговоров и криков. Вы должны работать молча и пользоваться только жестами. Всякий, замеченный на болтовне, получит десять плетей. Говорить могут только надсмотрщики и мастера-плотники, но и они — тихо. Все прочие указания будут даваться свистом, и каждый час будет бить барабан, так что ход времени вам будет известен. А теперь — за работу!

Раздался свист. Носильщики схватили первую дюжину набора и понесли вниз по лестнице в сухой док. Мастера-плотники ставили брус на место и прибивали. Первые наборы были установлены, а носильщики уже подносили следующие по порядку. Гектору пришлось признать, что мастерство и порядок в работе были изумительны. Менее чем за полчаса весь набор был пригнан, как и куда следует, — что обыкновенно требовало пятнадцати дней работы. Затем, не останавливаясь, плотники занялись палубными стяжками, после чего — обшивкой. Тес сгибали зажимами и пригоняли так искусно, что к полудню корпус был уже готов, а плотники, стоя на коленях наверху, торопливо прибивали настил палубы. А внизу, под ними, конопатчики забивали паклей швы. К тому времени стук молотков и визг пил достигли столь оглушительного тутти, что запрет на разговоры утратил всякий смысл — никто не смог бы расслышать собственных слов. Только в сумерках, когда большая часть плотницких работ закончилась, шум начал стихать, плотники ушли, предоставив малярам, резчикам и позолотчикам заниматься украшением корабля при свете факелов. К полуночи конопатчики занялись проверкой своей работы, насосом закачав воду в трюм, отыскивая течи и законопачивая их, прежде чем снова осушенная подводная часть судна будет окончательно покрыта дегтем. Едва успел мастер-конопатчик доложить Гасне, что течи нигде нет, а его рабочие едва успели выбраться из дока, убегая от вод, когда ворота шлюза открылись — док начали затапливать. Священник уже взошел на борт, чтобы освятить корабль, и не успел он закончить, как галеру вытянули на чистую воду и подтащили к причалу.

К тому времени работа Гектора была завершена, и никто не обращал на него внимания, а он стоял и слезящимися от усталости глазами смотрел, как такелажники ставят мачты и реи.

— Почти девять часов, — заметил кто-то в толпе, когда товарищи Дана из оружейной подняли на фордек главное орудие галеры, тридцатишестифунтовую пушку, и два орудия поменьше.

Грузчики арсенала, передавая по цепочке балласт, снаряжение, весла и снасти, грузили все на галеру и размещали на палубе. Вот раздался топот ног, лязг и дребезжание железа. К причалу маршевым шагом приближались пять групп галерников по полсотни людей в каждой. Все в новой многоцветной тюремной одежде, в цепях, заново покрашенных черной краской. Перед галерой они остановились. Надзиратели из заключенных коротко свистнули в дудки, и гребцы, повернувшись, взбежали по трапам, разошлись по своим скамьям и спокойно расселись. Тогда надзиратели приковали их к сиденьям.

Только теперь, впервые за тридцать шесть часов, Гектор увидел, как Гасне расслабился и улыбнулся спокойно и одобрительно. Капитан галеры и офицеры в лучшей форме поднялись на борт, и какой-то паренек развернул штандарт королевского Галерного корпуса, золотую лилию на красном поле. Пропела труба, и галера отошла от причала. Еще одна серия свистков, и гребцы, поставив весла длиной в тридцать восемь футов, поднялись на ноги и стали наизготовку, держа руки на рукоятях. Забил барабан, гребцы затянули монотонную гортанную песню, огромные весла задвигались в том же ритме, погружаясь в грязную воду гавани и уводя галеру от дока.

— Бродар обещал его величеству, что галера будет готова к плаванию до полудня второго дня, — послышался тот же голос, — и сдержал свое слово.

Гектор глядел из-под руки на новорожденную галеру, идущую к выходу из гавани. Было прекрасное солнечное утро, почти безветренное, и еще одна галера, идущая навстречу, в гавани, проходила между сторожевыми фортами. Встретившись, две галеры отсалютовали друг другу, приспустив свои флаги. Гектор увидел флаг прибывшей галеры — красный раздвоенный крест на белом поле.

— Крест святого Стефана, — сказал портовый грузчик. — Это, должно быть, наш новичок, «Герасим».

## Глава 14

— Добро пожаловать, шевалье! Ваш визит в арсенал воистину великая честь для нас. — Такими льстивыми словами комиссар Батист приветствовал Адриена Шабрийана, когда рыцарь святого Стефана вошел в его кабинет. — Интендант Бродар просил меня передать вам его искренние извинения: он не может присутствовать лично, поскольку вынужден был уехать по неотложному делу — аудиенция у его величества. — Комиссар не скрывал своей радости. — Вчера мы спустили на воду новую галеру, построенную менее чем за тридцать шесть часов. Совершенно изумительное достижение, не правда ли? Его величество желает услышать подробности от самого интенданта.

— Я видел эту новую галеру, — сухо заметил Шабрийан. Он подозревал, что Бродар направился ко двору не столько затем, чтобы отвечать на вопросы короля, сколько затем, чтобы об этой успешной демонстрации узнали как можно больше людей.

— Великолепно! Это действительно великолепно! — кичливо продолжал комиссар. Он подошел к столу, на котором красовалась точная модель галеры. — Один из наших галерников, ювелир, который несколько вольно обращался с собственностью своих клиентов, трудился над этой моделью более восемнадцати месяцев. А мастера арсенала сумели построить настоящее судно — сто восемьдесят пять футов в длину и двадцать два фута по бимсу у ватерлинии — меньше чем за два дня. При этом на остов и обшивку пошло не какое-нибудь там дерево, а лучший прованский дуб! Самый трудный материал для работы. Исключительно достижение!

Он посмотрел на своего посетителя, ожидая хоть какого-нибудь знака одобрения, и оказался не готов к холодному ответу Шабрийана.

— Всякая галера хороша одним — своей командой, и я пришел к вам за людьми. «Святой Герасим» по дороге сюда встретился с турецкой бригантиной. Ничего серьезного не произошло, турок бежал, но от его залпа я потерял пять скамеек гребцов, и теперь на моей галере некомплект. Десятая часть моих постоянных гребцов — добровольцы, и они привыкли работать за добычу, а не за жалованье. Многие из них решили не поступать на службу к королю. Я уверен, что вы сможете восполнить эту нехватку.

— Стало быть, вам требуются гребцы сверх тех турок и полутурок, что прибыли из Ливорно шесть недель тому назад и которые ждут отправки на ваш корабль?

Шабрийан надменно взглянул на комиссара, не стараясь скрыть своего презрения.

— Разумеется. Хотя я понятия не имею, о каких полутурках вы говорите.

— Это я так, шучу. Речь об отступниках, — пояснил комиссар. — В ливорнской партии таковых двое — молодой ирландец, который оказался весьма полезен в качестве кладовщика, и его дружок, иноземец, который работает в оружейной. Они не годятся в гребцы — слабоваты по сравнению с турками. Но на что-нибудь, возможно, и подойдут.

— Если это отступники, то тем более они должны служить на моей галере, — ответил Шабрийан. — Мы на «Святом Герасиме» гордимся количеством вероотступников, которые поневоле убедились в ошибочности своего поступка. Но, насколько мне известно, вы недавно получили цепь из Бордо.

«Этот шевалье чересчур любопытен», — подумал комиссар, глядя на высокую щегольскую фигуру. Шабрийан пробыл на берегу всего несколько часов, а уже успел разнюхать, какие возможности открываются перед ним теперь, когда «Герасим» стал частью королевского Галерного корпуса. Комиссар не любил галерных капитанов, сующих нос не в свое дело. Они отвлекали его от серьезных повседневных забот — получения прибыли от деятельности арсенала. Батист происходил из купеческой семьи и занимал свой выгодный пост потому, что был двоюродным братом интенданта Бродара, и он не доверял этим воякам-аристократам, задирающим нос.

— Да, да. Цепь действительно прибыла, около восьми десятков уголовных преступников. В основном неплательщики налогов и бродяги. Насколько этот материал может быть пригоден для гребли… — начал он, но Шабрийан резко его оборвал:

— Об этому буду судить я. Когда я могу осмотреть их?

Комиссар замялся. Был почти полдень, и он предвкушал неторопливую трапезу с тремя эшевенами, то есть членами городской управы Марселя. Они собирались обсудить план приобретения участка земли по соседству с арсеналом, чтобы на следующий год можно было сообщить королю, что галерный двор необходимо расширить и — после приличного перерыва — что найден требуемый участок земли, весьма удобный. Эта сделка обещала принести четырехкратную прибыль.

— К сожалению, весь этот день меня ждут неотложные дела, но если вы пожелаете осмотреть заключенных в обществе чиновника-счетовода, это можно устроить в любое удобное для вас время.

— Если можно, не откладывая, — проронил Шабрийан.

Комиссар вызвал помощника и приказал ему сопроводить Шабрийана в камеры, где заключенные цепи из Бордо ждут своего назначения.

— А пока шевалье осматривает заключенных, — добавил комиссар, — вы проследите за тем, чтобы турки из Ливорно и два отступника были готовы для службы на галерах и доставлены на «Святого Герасима», а вместе с ними и тот вор — как его имя? — Бурден или что-то вроде этого. — Повернувшись к Шабрийану, комиссар осведомился: — К кому должен обратиться мой человек на пристани? Кому он должен сдать заключенных?

— Он может доставить гребцов моему первому помощнику Пьекуру. В этих делах Пьекур наделен всеми полномочиями. Он же позаботится о необходимом обучении людей, пока меня не будет. Как только наберу недостающий экипаж, я отправлюсь в мои поместья в Савойе. Тем временем «Святой Герасим» должен будет пройти ремонт, и я уверен, что вы все проделаете быстро, поскольку вы же поведали мне, с какой удивительной скоростью могут работать ваши рабочие. Надеюсь, к моему возвращению корабль будет полностью снаряжен к выходу в море, а его команда надлежащим образом подготовлена.

— Арсенал приложит все усилия, чтобы выполнить ваши требования, шевалье, — заверил комиссар своего гостя, хотя про себя уже раздумывал, как бы ему избавиться от этого беспокойного шевалье.

На столе у него лежал приказ министра морского флота, в котором Галерному корпусу предписывалось проводить испытания для выяснения, пригодно ли к использованию на море то или иное новое изобретение в области артиллерии или взрывающихся бомб. И комиссар решил доложить своему начальнику, интенданту Бродару, что наиболее подходящее судно для испытаний — это «Герасим». Морские испытания займут рыцаря святого Стефана, и рыцаря вместе с галерой вполне может разнести на куски, если испытания пройдут не совсем успешно.

Шабрийан вышел из кабинета комиссара, еле удостоив того кивком вместо прощания, и направился туда, где его уже ждал счетовод, наскоро почистивший свою черную куртку ради придания ей более приличного вида.

Шабрийан кивнул чиновнику и вошел в мрачный зал, где содержались заключенные.

— Велите им пройти передо мной вереницей, — бодро приказал шевалье.

Медленно, волоча ноги, узники, подгоняемые время от времени ударами и ругательствами тюремщиков, протащились перед шевалье.

— Теперь велите им раздеться.

С трудом — многим мешали кандалы — люди стащили с себя рваную, кишевшую вшами одежду и побросали ее на каменный пол.

— Встать к противоположной стене, — скомандовал Шабрийан.

Узники, прикрывая руками срамное место, стали вдоль стены лицом к смотровщику. Шабрийан прошел вдоль ряда, заглядывая им в лица и осматривая тела.

— Вот этот, и тот, и этот, — говорил он, отбирая самых сильных и подходящих, пока не отобрал дюжину. — Запишите их имена, велите одеть, как полагается, и пошлите на мой корабль, — велел он счетоводу, — а теперь позвольте заглянуть в ваши книги.

Чиновник покорно привел шевалье в кабинет и достал список новоприбывшей цепи. Шабрийан пробежал глазами по столбцам имен, отмечая тех, кого выбрал. Оказалось, что выбрал он троих дезертиров из армии, браконьера, лжесвидетеля и двух дюжих нищих.

— А что эти? — он указал на пять имен подряд, имеющих пометку: «Не сказали, за что».

— Именно так, как написано, сударь. Они не смогли сказать, почему их сослали на галеры.

Шабрийан вопросительно уставился на чиновника.

— Так почему же вы решили, что их осудили на галеры?

Чиновник смущенно заерзал.

— Трудно сказать, сударь, — ответил он, немного помолчав. — Могу предположить, что это протестанты, те, кто называет себя реформатами. У них были всякие осложнения с теми, кто держится апостольской и римской веры.

— Великолепно. Из реформатов получаются надежные гребцы. Они серьезные и честные люди по сравнению с обычными преступниками и мошенниками, которых осудили на галеры. Я с удовольствием возьму их на корабль.

И не сказав больше ни слова, Адриен Шабрийан вышел.

* * *

— Гектор, тебе ничего нового не удалось узнать о твоей сестре? — спросил Дан, с трудом влезая в красно-черную шерстяную тюремную куртку, только что полученную с арсенального склада.

Одежда для заключенных шилась только двух размеров — маленького и большого, и куртка, выданная мискито, была ему тесна.

Был теплый вечер начала лета, и двоих друзей вместе с карманником Бурдоном и дюжиной турок, захваченных на «Славе моря», вел по марсельской набережной пожилой стражник, чей расхлябанный вид говорил о том, что ни в какие попытки бегства он не верит.

— Я спрашивал у всех, кто только может знать, где берберийские корсары имеют обыкновение высаживать и продавать своих пленников. Но не выяснил ничего такого, о чем не знал бы сам. Ее могли высадить в любом из полудюжины портов, — ответил Гектор.

Он тоже чувствовал себя неловко в новой одежде. В Алжире он привык к свободному мавританскому платью и, работая в арсенале, продолжал носить ту одежду, в которой его захватили. Теперь в жестких полотняных штанах, выданных со склада в арсенале, он чувствовал себя скованно. Штаны застегивались на пуговицы, расположенные по наружному шву, так что их можно было надевать поверх ножных цепей, а всю другую выданную одежду — две длинных рубахи, две блузы в дополнение к куртке и тяжелый плащ из бычьей кожи — можно было надевать через голову. Гектора также снабдили прочным кожаным поясом, служившим не только для того, чтобы на нем держались штаны. К поясу был приделан тяжелый металлический крючок, за который во время работы можно было зацепить ножную цепь, чтобы не мешали оковы.

— Я написал в Ирландию письмо одному старому другу моего отца, священнику, который побывал в плену у мавров. Хотел узнать, не слышал ли он чего-нибудь. Но когда я попытался отослать это письмо, мне сказали, что заключенным в арсенале запрещено общаться с внешним миром. В письмо я вложил записку для матери, на случай, если она все еще живет в Ирландии, хотя, думаю, она вернулась в Испанию к своей родне. Может, у нее есть известия от самой моей сестры. Узнать ничего невозможно. Заключенный в арсенале, осужденный на галеры, кроме всего прочего, живет в такой же изоляции от всего мира, как и раб в алжирском баньо.

— А вдруг теперь, когда нас переведут на галеру, все изменится, — попытался подбодрить друга Дан.

— Вряд ли. Посмотри вот туда, — и Гектор кивнул в сторону дальнего конца дока. — Разве это не мачты и реи галер? Их там, по меньшей мере, штук семь. Все стоят ровнехонько.

— Которая из них наша?

— Не могу отличить на таком расстоянии. Но я слышал, что она присоединилась к королевскому Галерному корпусу, а командует ею какой-то рыцарь какого-то ордена. Говорят, будто сам он драчун, а его первый помощник — бездушный тиран.

— А вдруг кто-нибудь на ее борту сообщит тебе сведения, которые ты ищешь, — сказал Дан. Как всегда, он выбрал самый лучший из всех возможных вариантов. — Разве рыцари не набирают рабов на свои галеры отовсюду, откуда могут?

— Это верно. Я вовсе не потерял надежду отыскать Элизабет. И эта надежда поддерживает меня. Но иногда меня удивляет, как это ты никогда не теряешь присутствия духа.

Дан бросил на товарища твердый взгляд.

— Я не забывал о своей родине и о поручении, которое дал мне мой народ. Но когда тот человек с кислым лицом, приехавший из Лондона выкупать английских пленников, отказался помочь, я понял, что мир куда больше и сложнее, чем представляется моему народу. Теперь я смирился с тем, что вряд ли смогу когда-нибудь доставить королю послание старейшин. Однако мне все-таки кажется, что это странствие может обернуться к пользе моего народа. Что-то говорит мне, что я непременно вернусь домой. И, вернувшись, я надеюсь привезти с собой что-то стоящее.

Узники свернули за угол к причалам и оказались перед бойким местом, похожим на блошиный рынок. Набережная была уставлена палатками и тележками, служившими лавками и лотками. Дальше пришлось пробираться среди сапожников, починяющих башмаки, и слесарей, мясников и цирюльников, портных и шляпников, среди лоточников со всевозможнейшими товарами, от галантереи до горшков и сковород. По какой-то странной причине едва ли не все торговали, кроме прочего, вязаными носками, висевшими всюду, как связки лука. А присмотревшись, Гектор понял, что чуть ли не все здешние торговцы — галерники.

— Все тот же старый хлам, — проговорил Бурдон. — Не удивлюсь, если кое-что из этих вещей я уже видел, когда побывал здесь в последний раз.

Вор всмотрелся в лицо торговца с ручной тележкой, на которой была разложена странная смесь предметов — ножницы, несколько тонких носовых платков, какие-то резные пуговицы, табакерка и разные мелкие вещицы, которых Гектор не смог разглядеть.

— И кое-кого из продавцов я тоже видел.

Гектор заметил, как лотошник слегка подмигнул Бурдону правым глазом.

— Кто это? — шепотом спросил он.

— Такой же вор, как и я, — последовал спокойный ответ. — Я бы сказал, что он тоже продает краденое, хотя все выглядит так, будто торговля в данный момент идет плоховато.

— Но откуда… — начал Гектор и замолчал, потому что арсенальный конвоир остановился у одного из лотков с выложенными на продажу кружевами.

— Эти палатки? — подхватил Бурдон. — Ими заправляют комиты галер. Портовые чиновники продают места комитам, а те сажают своих галерников в палатки торговать. Если галерник знает какое-нибудь ремесло — ну, скажем, плотник или плетет кружева, — он сидит в своей палатке, а горожане приходят к нему, за чем им надобно. Все заработанное он отдает комиту. И ежели очень повезет, то комит позволит ему оставить немного деньжат себе. Ну, а ежели галерник не знает никакого рукоделья, то, значит, должен научиться, чтобы от него была хоть какая-то польза. Вот потому-то, видишь, сколько здесь вязаных носков? Комиты выдают шерсть и спицы самым бестолковым галерникам — пусть хотя бы занимаются вязаньем. Понятная вещь, сами комиты говорят, что от галерника, занятого делом, на стоянке меньше беспокойства. А только чего скрывать — вся штука в том, что комиты неплохо зарабатывают себе на жизнь при помощи своих подчиненных.

Он толкнул Гектора в бок.

— Вон, гляди! Вон там. Этот либо вовсе безрукий, либо слишком упрямый — или не может, или не хочет заработать грошик для своего комита. По крайней мере, до поры до времени.

Гектор увидел человека в разноцветной форме галерника. На нем были ножные кандалы, а в руках — пушечное ядро.

— По приказу своего комита он будет таскаться с этим ядром по рынку до тех пор, пока не научится хоть чему-нибудь полезному — в смысле добывания деньжат, — объяснил Бурдон.

Их невзыскательный конвоир покончил со своими делами у прилавка плетельщика кружев и направился к дальнему концу набережной. Там он свернул к берегу и, пройдя меж двух палаток, повел свое стадо к чему-то, что на первый взгляд показалось Гектору ярмарочным шатром из парусины в синюю и белую полосы. Но он тут же понял, что это большой полог, укрывший во всю длину первоклассную боевую галеру в двадцать шесть скамей.

У сходен стоял часовой с алебардой, одетый сплошь в алое и белое, начиная с красной форменной шапки и кончая безупречно красными штанами, а его пояс и лацканы куртки сверкали белизной. Он тут же взял на караул и крикнул самым громким голосом:

— Сообщение первому помощнику!

Где-то внутри огромного шатра этот клич был подхвачен, и призывы прокатились чередой по всей длине галеры. Затем они смолкли, и в наступившем молчании стал слышен отдаленный гомон рынка, крики чаек да вопли водоносов. Наконец — минуло минут пять, не меньше, терпеливого ожидания на набережной — наверху у сходней появился человек и встал, спокойно рассматривая бывших узников. На шее у него висел, сверкая под солнцем, серебряный свисток.

Гектор был удивлен. Он ожидал увидеть грубого зверя, жестокого и вспыльчивого. Однако человек, созерцавший их сверху, имел внешность услужливого лавочника. Он был среднего роста и облачен в скромную темную одежду. На улице никто не обратил бы на него внимания, когда бы не его кожа, противоестественно бледная, да коротко подстриженные волосы цвета светлого песка. Парика на нем не было.

— Все в порядке, конвоир. Можешь оставить их со мной и вернуться к своей работе, — комит говорил негромко, совсем не повышая голос, но каждое слово его было отчетливо слышно.

Выполнив свой долг, пожилой стражник ушел. Но комит не шевельнулся. Он стоял у вершины трапа, разглядывая прибывших, оценивая каждого.

— Вы поступаете на галеру «Святой Герасим» и отныне принадлежите ей, — объявил он. — Меня зовут Пьекур, я первый помощник, посему вы также принадлежите мне. Будете служить кораблю хорошо, и вы станете гордиться собой. Будете служите плохо — и пожалеете о том дне, когда появились на этот свет.

Он говорил по-французски с итальянским акцентом. Потом, к удивлению Гектора, повторил свое напутствие — на сей раз на беглом турецком. Гектор заметил, как оджаки смущенно зашевелились. И тут же Пьекур повторил напутствие в третий раз, на лингва франка. Зная, какое впечатление он произвел, комит взялся за серебряный свисток, висевший у него на шее, и поднял так, чтобы все видели.

— Отныне единственный язык, который имеет для вас значение, это язык моего свистка, ибо этот свисток — мой голос. Все, что вы делаете, будет подчинено ему. Очень скоро вы превратитесь в свору хорошо обученных собак. Послушных собак кормят и заботятся о них; непослушных бьют кнутом. Запомните это.

Не поворачиваясь, Пьекур крикнул через плечо:

— Начальник гребцов Якуп! Здесь гребцы-новобранцы. Покажите им их скамьи.

На этот раз человек, явившийся из-под полога, был именно таким, какого ожидал увидеть Гектор, — приземистый, смуглокожий, с бритой головой и необычайно развитой плечевой мускулатурой, голый по пояс, в одних только просторных штанах. Еще у него были роскошные усы, а на лбу выжжен восьмиконечный крест. Гектор решил, что начальник гребцов «Герасима» — турок, принявший христианство, отступник, который сам себя отметил этим знаком рыцарей.

— Построиться, самые высокие — в конец! — приказал Якуп, неторопливо ступая по трапу босыми ногами.

Бурдон на миг замешкался и открыл рот, чтобы что-то спросить. И тут же начальник гребцов, как бы походя, дал ему оплеуху сбоку по голове. Удар казался легким, но француз задохнулся и чуть не упал.

— Ты слышал, что сказал комит, — никакой болтовни.

Не понимая, что от них требуется, узники некоторое время топтались на месте, пока не выстроились хоть в каком-то порядке. Гектор, оказавшийся ниже всех ростом, шел в голове маленькой колонны, следовавшей за начальником гребцов вверх по сходням и по палубе «Герасима».

Сперва ему показалось, что эта галера почти не отличается от Тургутовой «Славы моря», но потом он заметил, что «Герасим» несет меньше украшений и более приспособлен для дела. Сине-белый полог поддерживался шестами, а под ним усердно трудились три-четыре дюжины человек из команды. Одни намывали и драили деревянные части, другие старательно сплеснивали и чинили канаты, а третьи, став цепочкой, опустошали корабельные трюмы, поднимая ящики и тюки через люк и аккуратно складывая их в средней части корабля. Вслед за начальником гребцов новички уже прошли почти половину срединного помоста, вдоль которого стояли гребные скамьи, когда Гектор вдруг понял, что же кажется ему столь необычным. На борту галеры находилось не менее шести десятков человек, и при этом не было слышно ни единого голоса. Люди работали в полном молчании. Всякий, кто отрывался от своей работы, чтобы взглянуть на новоприбывших, делал это торопливо, исподтишка и сразу же опускал голову, не прекращая своего занятия. Тишина на борту «Герасима» стояла жуткая.

Якуп, дойдя до последней полудюжины скамей, остановился и повернулся лицом к узникам. Они подвигались к нему вереницей по узкому проходу, а начальник гребли указывал каждому по очереди, к какой скамье идти, налево или направо. Гектор сошел с помоста к указанной ему скамье, оглянулся и увидел, что надсмотрщик распределяет узников на равновесные группы, так, чтобы на каждой гребной скамье соседствовали более и менее рослые люди. Крайними, ближе к проходу, оказались оджаки.

— Завтра учиться. А теперь — прибраться! — гаркнул начальник гребли.

Он поднял доску срединного настила. Под ней обнаружилось углубление, вроде ящика, из которого Якуп достал швабру на длинной рукояти и железный скребок. Все это он швырнул узникам.

— Прибраться!

Гектор заметил, что кожа, которой была обита их скамья, вся в пятнах. Пятна эти походили на засохшую кровь. Фальшборт недавно залатали — подправили на скорую руку в том месте, куда, по всей видимости, угодило пушечное ядро или крупная картечь.

— Делай вид, что работаешь! — прошипел Бурдон уголком рта. Вор оказался соседом Гектора по скамье. — Здесь куда хуже, чем я думал!

— О чем ты? — шепотом спросил Гектор, не поднимая головы, чтобы начальник гребли не видел, что у него шевелятся губы.

— Это корабль изуверов, — ответил Бурдон. — Ни выпивки, ни отдыха, зато побоев вдоволь.

Оставшуюся часть дня Гектор и его товарищи работали молча — драили предназначенные им скамьи и вокруг. Закончив, они уложили щетки, скребки и швабры в ящики под настилом и туда же сложили свою ненужную сейчас одежду. Якуп, до того стоявший над ними на помосте, вдруг спрыгнул вниз. Наклонившись, он вытянул из-под гребной скамьи тяжелую длинную цепь, один конец которой был намертво прикреплен к бимсу. Свободный конец он продел через ножные кандалы каждого гребца, приковав их к месту, а самый конец пропустил в кольцо и запер на тяжелый висячий замок. Указав на срединный помост, он сказал:

— Курсье!

Потом похлопал рукой по обитому кожей сиденью третьей гребной скамьи и рявкнул:

— Бан, бан труа!

Потом, поставив ногу на съемную доску, приподнятую примерно на фут над палубой, заявил:

— Банкет!

Стоя на этой доске как на ступеньке, он поставил другую ногу на перекладину, прикрепленную впереди к гребной скамье, и назвал ее «контрпедань». Поднял вытянутые руки, будто держит весло, и упал на скамью всей своей тяжестью.

— Вог! Завтра будете вог!

Этот показ был прерван пением. Гектор повернулся и увидел, что по помосту влачится колонна галерников. На каждом железные кандалы, а ножная цепь подтянута и зацеплена за металлический крюк на поясе. Они шли и пели какой-то гимн, и все это были здешние гребцы-старожилы, потому что знали свои места, подходили и рассаживались по пять человек на скамье. Потом первый в каждой пятерке наклонялся, брал палубную цепь, лежащую у ног, продевал ее через ножные кандалы, а свободный конец в кольцо, чтобы надсмотрщику оставалось только подойти и запереть висячий замок. Только после этого галерники перестали петь гимн и замолчали в ожидании.

Раздался свисток. В дальнем конце галеры на кормовой палубе появилась какая-то фигура. Это снова был Пьекур.

— Один галерник произнес гнусное богохульство против Девы Марии и всех святых в раю, — сказал он.

В его тихом голосе звучала угроза, наполнившая душу Гектора тревогой. Пьекур спустился по короткому трапу с кормовой палубы и пройдя по помосту около трети длины судна, остановился. Повернувшись к левому борту, он приказал:

— Квартероль, раздеться. Вог аван, исполнить наказание. Всыпать горячих в полную силу.

Гектор увидел, что четвертый гребец с ближайшей скамьи встал и начал снимать с себя рубашку. Руки у него дрожали. Надсмотрщик отпер замок цепи, так что полуголый галерник смог подойти к помосту. Там он лег ничком, лицом вниз, а гребцы со скамей по обе стороны настила крепко держали его за руки и за ноги, так что он лежал, растянутый поперек прохода. Первый, самый крупный гребец из пятерки, медленно поднялся и встал над своим распростертым товарищем. Пьекур подал ему длинный кусок просмоленной верви, а сам отступил и стал ждать. Человек поднял веревку, и Гектор увидел, что она упруго гнется, но не загибается. Видимо, высохшая смола делает ее почти такой же жесткой, как палка.

— Бей! — приказал Пьекур.

Гребец взмахнул верхней частью веревки. Со своего места Гектор видел красный рубец, появившийся там, куда пришелся удар.

— Еще! — без всякого выражения бросил Пьекур.

Только после двух десятков ударов, когда наказуемый, судя по всему, потерял сознание, первый помощник прекратил экзекуцию.

— Послать за брадобреем, отворяющим кровь. Уксус и соль. Потом уложить на канатный ящик, пока не оправится.

— Не хочет, чтобы этот бедолага помер от гангрены, — пробормотал Бурдон. — Опытными гребцами не бросаются.

Гектору стало тошно.

— И часто такое бывает? — тихо спросил он.

— Смотря каков первый помощник, — ответил Бурдон. — И смотри, как бы тебе не испортили аппетит. Жратва на очереди.

Снова прозвучал свисток, и на сей раз он означал вечернюю раздачу пищи. Маленькую кухню установили по левому борту, где была убрана восемнадцатая скамья. Там три галерника управлялись с большим котлом похлебки. Варево разливали черпаком по бадейкам, и доверенные галерники разносили их по проходу, наполняя деревянные миски, которые протягивали скованные гребцы. Следом шел еще один, заслуживший такую привилегию примерным поведением, раздавая ломти хлеба величиной с кулак. Когда раздавали пищу третьей скамье, Гектор заметил, что большой оджак, сидевший ближе всех к проходу, получил порцию побольше. Бурдон прошептал:

— Не вздумай жаловаться. Вог аван всегда получает больше других. Это чтобы поддержать в нем силу. Сам увидишь, ему не позавидуешь. Вог аван — самый главный человек на гребной скамье. — Карманник откусил от хлеба. — Хотя бы еда здесь приличная. И на том спасибо.

Гектор с сомнением заглянул в свою деревянную миску. В ней было немного маслянистого фасолевого супа, судя по запаху, — прокисшего.

— А что, бывает и хуже? — спросил он.

Бурдон кивнул, набивая рот.

— Ублюдки-поставщики сплавляют Галерному корпусу гнилье, а комиты уменьшают дневной рацион — хотят, чтобы галерники тратили заработанные гроши на еду и грог в лавке комита. А тут полная норма и приличный харч.

От запаха супа у Гектора схватило живот. Ему срочно потребовалось облегчиться.

— А где тут отхожее место? — спросил он.

— Вон там, — Бурбон кивнул в сторону наружного поручня. — Свесь задницу за борт и — вперед.

Несчастный Гектор пробрался мимо своих товарищей, и всем пришлось подвинуться, чтобы он мог протащить свои оковы вдоль центральной цепи и добраться до борта галеры. Жизнь в алжирских баньо никогда не была столь гнусной и унизительной, как здесь, думал он, испражняясь через борт галеры.

Он пробирался обратно на свое место в середине скамьи, когда раздался новый приказ свистка, за которым последовало приглушенное бормотанье галерников. Это, очевидно, был сигнал, разрешающий разговоры. Тут же Бурдон подался вперед, похлопал сидящего перед ним галерника по плечу и спросил, откуда тот. Тот ответил, что из Парижа, и они заговорили друг с другом, понизив голос и так быстро, на парижском жаргоне, что Гектор почти не мог уследить за их беседой, хотя было очевидно, что Бурдон задает один вопрос за другим. Лишь когда вор наконец выпрямился, Гектор смог спросить:

— Что ты узнал?

Бурдон явно был в недоумении.

— Этот человек — форкат, каторжник. Говорит, что сбежал в море еще мальчишкой, попадал в разные передряги и очутился на купеческом корабле, направлявшемся в Ливан. Он подписал договор, думая, что владелец судна — грек-христианин, но когда корабль перехватила мальтийская галера ордена Иоанна, оказалось, что настоящий владелец — турок и что груз их предназначается египетскому паше. Его взяли с этого купеческого судна как пленника, привезли на Мальту и судили судом рыцарей. Судьи решили, что он предал свою страну и веру, и по этому обвинению приговорили к веслу пожизненно. Они даже назначили за него цену раба, чтобы вознаградить команду, которая его захватила. Видать, владелец «Герасима» купил его — заплатил прямо на ступеньках суда, — и вот уже три года, как он на этой галере. Он не надеется выбраться отсюда, разве только заболеет или помрет.

— Значит, его положение не лучше нашего, — заметил Гектор.

Но лицо Бурдона по-прежнему выражало недоумение.

— Но вот чего я никак не пойму. Он говорит, что почти все гребцы на «Герасиме» — отступники, захваченные или купленные, и родом они из самых разных стран, да еще несколько турок. И вряд ли кто-нибудь здесь осужден на определенный срок. Все приговорены пожизненно, и последний доброволец-гребец покинул галеру на Мальте. По его разумению, хозяин галеры хочет иметь постоянную команду, чтобы «Герасим» стал самой лучшей из всех галер в Средиземном море — в смысле повиновения и порядка. И вот что странно — похоже, этот галерник чуть ли не гордится тем, что сидит здесь.

Снова прозвучал пронзительный свисток комита, и галерник, который разговаривал с Бурдоном, сказал:

— Пятиминутное предупреждение. Лучше готовьтесь ко сну. Отлейте и расстелите плащи. Ночью бывает холодно. Как только огонь погасят — никаких разговоров.

Тут Гектор увидел, что некоторые из гребцов собирают небольшие настилы, установленные на коротких шестах фута три высотой. Вот уже они натянули пологи над этими настилами, так что внутри большого навеса появилось полдюжины палаток поменьше.

— А это для чего? — спросил Гектор.

— Там спят комиты и старшие надсмотрщики, — ответил галерник. — Плавают у нас над головами, как в облаках. Гребцы под ихними постелями имеют «запасные места». Они прислуживают комитам, как слуги, и едят объедки с их стола.

— А как же мы? Где мы будем спать? — недоумевал Гектор, озираясь.

— Там же, где сидите, — последовал ответ. — Будете по очереди вытягиваться на скамье или под ней на палубе. На всех пятерых места не хватит, так что половине придется спать, стоя на коленях, головой на скамье.

— Здесь же не хватит места.

— Сейчас-то просто роскошь, — заверил галерник. — Вот подожди, когда тебе придется делить скамью со всеми да еще с веслом.

Только тут Гектор понял, что не видит на «Герасиме» весел. Интересно, где же они, размышлял он, когда снова прозвучал сигнал, и на всей галере воцарилось мертвая тишина.

* * *

На другое утро он узнал, куда подевались весла галеры. После скудного завтрака, состоявшего из воды и хлеба, команду «Герасима» отвели по набережной к тому месту, где стояли на якоре два небольших корабля. Это были галиоты — галеры вдвое меньшие, предназначенные Корпусом для учебных плаваний. Длинные весла, выкрашенные алым и белым, аккуратно были выложены на скамьи. Гектор узнал цвета «Герасима».

— Команда, по местам! — рявкнул сопровождавший их начальник гребцов. — Скамьи с первой по двенадцатую на первый галиот; скамьи с тринадцатой по двадцать шестую — на второй.

Гектор и его товарищи едва успели добраться до передних скамей и были прикованы к ним к тому времени, когда Якуп, вооруженный пастушьим кнутом, появился на помосте над ними.

— Ты, с клеймом на щеке, — проговорил он, указывая на Бурдона, — покажи-ка всем, как это делается.

Бурдон взялся за деревянную хватку, закрепленную на массивной рукояти весла толщиной с мужское бедро, и уперся правой ногой в край передней скамьи.

— Теперь — гребок!

Бурдон попытался оттолкнуть от себя валек весла, привстал, будто поднимаясь по лестнице, потом откинулся назад, всей своей тяжестью потянув рукоять на себя. Огромное весло не шелохнулось.

— Еще! — приказал начальник гребцов.

Он щелкнул кнутом по плечам Бурдона. Вор скрипнул зубами и повторил попытку, однако весло не двинулось с места.

— Теперь ты! — пролаял начальник гребцов, указывая на Гектора.

Гектор схватился за соседнюю хватку и повторил движения Бурдона.

— И ты!

На этот раз — Дану, который присоединился к их попыткам, и тяжелое весло с трудом начало подвигаться.

— И ты!

Четвертый человек на гребной скамье добавил свой вес, однако лишь тогда, когда дюжий оджак, сидевший дальше всех от борта, присоединился к другим гребцам, тяжелое весло начало с натугой опускаться и подниматься.

— Хватит! — гаркнул начальник, переключив все внимание на следующую скамью новичков.

Как только Якуп отошел настолько, что не мог их услышать, Бурдон прошипел:

— Когда галера пойдет, следи за рукоятью весла позади нас. Она запросто может вышибить нам мозги…

— Начинаем!

Начальник гребли, завершив свои поучения, подал знак комиту, стоявшему на полуюте. Комит поднес к губам свисток и коротко свистнул. Каждый гребец качнулся вперед, все еще сидя на скамье, вытянув руки, толкая рукоять весла вперед по низкой дуге. Свисток прозвучал вновь, и гребцы привстали разом, подняв руки так, что лопасти весел погрузились в воду. Еще сигнал, и гребцы откинулись назад, протащив лопасти под водой, и упали на обитые кожей скамьи. Едва они коснулись сидений, как свисток просигналил повторить все сначала, и барабанщик рядом с комитом начал отбивать медленный ровный ритм. Галиот двинулся.

— Ритм. Главное, держись ритма, — бубнил Бурдон рядом с Гектором. — Не сила важна, а ритм.

Он ахнул, потому что кнут начальника хлестнул его по плечам.

— Разговорчики!

Учебная галера тяжело шла вперед, направляясь к выходу из гавани, и Гектор видел, что другой галиот не отстает от них. Потом они миновали сторожевые форты и вдруг оказались на покрытой зыбью воде. Галиот начало покачивать, и тяжелое весло перестало повиноваться. На ноги Гектору плеснула морская вода, и он понял, как низко сидит судно. Вдруг пятерка гребцов на весле позади них потеряла равновесие. Гектор услышал вопль. Что-то заставило его пригнуться, и огромная рукоять вырвавшегося на свободу весла просвистела у него над головой — гребцы выпустили ее из рук. В следующий момент его лопасть столкнулась с лопастью соседнего весла, и тяжелая рукоять полетела назад по короткой дуге. Раздался хруст — она угодила гребцу в грудь и сломала ребра.

Поток брани — начальник гребцов бежит по проходу к ним. Лицо искажено яростью. Галиот почти остановился.

— Грести, собаки! Грести! — кричал начальник, нанося удары кнутом, а несчастные гребцы пытались подняться на ноги и снова привести в движение весло.

Их искалеченный товарищ лежал на палубе у скамьи. Одним движением начальник гребцов спрыгнул с прохода и пинком зашвырнул пострадавшего под скамью, точно мешок с тряпьем, чтобы не мешал остальным. Еще мгновение, и он уже снова на помосте, кричит:

— Наддай! Наддай!

Следующие три недели Гектор, Дан и другие новички «Святого Герасима» учились весельной работе. То было жестокое ученичество. Они гребли до ломоты в спине и плечах. Руки у них покрылись волдырями, и когда волдыри лопались, кожа слезала, открывая кровоточащее розовое мясо. Подошвы босых ног кровоточили от постоянного упора в банкет и переднюю скамью. Ночевать они возвращались на «Герасим», получали все ту же невкусную фасолевую похлебку и хлеб, а затем впадали в неспокойный сон, чтобы на рассвете быть поднятыми назойливым свистком комита. Но дни шли, их мышцы становились тверже и привыкали к напряжению; толстые мозоли появились на руках и подошвах; они научились соблюдать ритм и подчиняться ровному барабанному бою. Вскоре им стал внятен каждый приказ по свистку комита — они останавливались и трогались, ускоряли или замедляли греблю или же табанили так слаженно, будто стали единым механизмом. И с ростом их мастерства, как заметил Гектор, в нем самом и в его товарищах по третьей скамье развилось и некое тщеславие. Поначалу было важно выиграть соревнование с гребцами на другом учебном галиоте. Потом, после того как рабочие арсенала завершили ремонт «Герасима» и галера смогла встать на воду, им захотелось доказать свое превосходство над другими галерами флота.

Они еще ни разу не видели своего капитана. В его отсутствие галерой правил Пьекур, доводя до совершенства весельную работу на «Герасиме» с такой чуткостью, что это напомнило Гектору арфиста — однажды ему довелось видеть, как музыкант настраивает свой инструмент. Пьекур и начальник гребцов перемещали гребцов с одной скамьи на другую, согласно их весу и силе, до тех пор пока не добились наилучшего результата. Гектор, Дан и Бурдон неизменно оставались на своей третьей скамье, а могучий оджак Иргун оставался их вог аван, однако самый подходящий для них квинтероль, пятый гребец, сидящий у самого борта, нашелся не сразу. Однажды Пьекур посадил на это место человека с отрезанными носом и ушами. Когда Гектор тихо спросил у новенького, как его зовут, вместо ответа последовало только сопение из дырок-ноздрей. Гектор повторил свой вопрос, и тогда несчастный обратил к нему свое изуродованное лицо и открыл рот. Языка не было, язык был вырван. Даже Бурдон, закоренелый вор, был потрясен.

Немой подался вперед, ногтем медленно нацарапал какие-то знаки на рукояти весла и вновь откинулся назад.

Гектор вгляделся в знаки. Поначалу они показались ему лишенными всякого смысла. Но потом к нему вернулись воспоминания об уроках, полученных у монахов в Ирландии. Братья научили его азам греческого, а буквы, нацарапанные немым, были греческими. Они означали «Карп».

— Твое имя Карп?

Немой кивнул. Потом сжал голову в ладонях и посмотрел прямо на Гектора.

— Ты можешь слышать, но не можешь говорить?

Снова кивок, и Карп начертал восьмиконечный греческий крест.

— Ты христианин? Тогда почему ты здесь?

Карп пытался объяснить, но Гектору удалось понять и сложить вместе только обрывки его рассказа. Родина Карпа где-то на востоке и находится под властью турок, но как он стал рабом на «Герасиме», было неясно. Не смог Гектор понять и причины увечий Карпа. Оставалось только предполагать, что его покарали за попытку побега, или, может быть, он был закоренелым преступником, вроде того вора-сицилийца в алжирском баньо.

В сумерках, когда раздался свисток комита, и Гектор, встав на колени, положил голову на гребную скамью, он, засыпая, слышал, как Карп вдыхает и выдыхает воздух своими дырами на лице.

* * *

Шевалье Адриен Шабрийан вернулся на свой корабль к Празднику галер. Пьекур готовился к этому важному дню, по своему обыкновению, дотошно и тщательно. Большой синий с белым полог был снят и убран, а галерники мыли и драили палубу до тех пор, пока та не заблестела. Портовые маляры и позолотчики поновляли резные украшения галеры. Парусные мастера сшили и приладили новые пологи и парусиновые навесы для полуюта, потратив на них не один отрез бархата и парчи и украсив все золотой бахромой. Мачта, реи и все снасти «Герасима» были увешаны разноцветными флагами и значками, на некоторых красовались королевские лилии Франции, но гораздо чаще встречался на них крест святого Стефана. Алебардная стража была в своей лучшей форме.

Ровно в полдень шевалье поднялся на борт, и с ним гости — несколько высокородных господ и богатых купцов с женами, все ради такого случая разодеты в пух и прах. Они не спешили, с восторгом рассматривая замечательную картину: весь флот, галера за галерой, стоял строем на якоре, флаги и вымпелы трепетали на легком ветерке, весело выкрашенные весла, закрепленные под углом вверх, походили на крылья птиц. Затем гости приступили к великолепной трапезе, усевшись за столы, поставленные на полуюте и накрытые белыми скатертями. Все это время на борту не было ни слышно, ни видно ни единого гребца. Гребные скамьи «Святого Герасима», обитые кожей, начищенной до блеска, пустовали, пока гости шевалье наслаждались трапезой из семи перемен. Только когда они занялись десертом, запивая его сладким савойским вином, Пьекур, стоявший позади, шагнул вперед, и его свисток выдал единственный долгий заливистый звук.

Гектор, Дан и двести других галерников провели последние четыре часа на корточках, прячась за скамьями. Пьекур обещал всыпать тридцать горячих всякому, кто испортит сюрприз, который он приготовил для гостей капитана. Услышав сигнал, гребцы, набрав побольше воздуха, все разом выкрикнули:

— Хо!

Одновременно они вскинули вверх правые руки с растопыренными пальцами. Гости шевалье, вздрогнув от этого звука, который, казалось, донесся из чрева судна, увидели лес рук, появившийся над скамьями.

— Хо! — повторили невидимые гребцы и подняли левые руки, и количество рук вдруг удвоилось.

— Хо! Хо!

Теперь они поднимали поочередно то одну руку, то другую.

— Хо! — на этот раз галерники легли на палубу и замахали правыми ногами над скамьями, потом левыми.

Гости взирали в изумлении. А гребцы сели и все разом вытянули головы над скамьями. На каждой голове была красная тюремная шапка, выданная арсеналом, так что казалось, будто некое поле вдруг процвело россыпью красных цветов. И так далее. Более двух сотен гребцов давали представление, которое Пьекур репетировал с ними много дней подряд — они вставали, садились, снимая с себя рубашки, раскрывали рты, кашляя в унисон, кланялись зрителям, сняв шапки, снова надевая их, и наконец все, обнажив торсы, застыли, глядя на зрителей. После чего, гремя цепями, устроили шамад — барабанный бой, означающий сдачу осажденной крепости, пока Пьекур не издал последний резкий свист и все галерники резко остановились, опустили руки по швам и застыли безмолвные, по стойке «смирно», глядя прямо перед собой.

Высокие гости разразились бурными аплодисментами.

## Глава 15

«Святой Герасим» дрейфовал в индигово-синем море в миле от берега, где сразу за тесным скоплением зданий маленького мавританского городка поднимались первые отроги Берберийских гор и река выбегала из горной расщелины, а на взморье перед городком стояло на якоре с дюжину фелук и других суденышек, на которых не видно было ни души. На берегу тоже было пусто, если не считать гребных лодок, брошенных моряками, бежавшими со своих кораблей, едва «Герасим» показался на горизонте. Появление галеры застигло их врасплох. Когда-то стены вполне способны были защитить городок от всего, кроме продолжительной осады, а сам городок не стоил тех усилий, которые враг должен был бы затратить на его взятие. Поэтому внимание первоклассного боевого корабля возбудило у горожан некоторое недоумение, но сильно они не тревожились. Они смотрели, как пришелец спокойно стоит вблизи города, и весла время от времени шевелятся, удерживая его на месте. Более наблюдательные горожане, однако, заметили и нечто необычное в этом незваном госте. Галера стояла неровно, имея большой крен на нос.

На борту «Герасима» первый помощник Пьекур тоже был встревожен — но по другой причине. Наутро после Праздника галер шевалье вызвал к себе Пьекура и младших комитов, чтобы сообщить им, что галера выходит в море через неделю. Во время праздничной трапезы комиссар Батист сообщил шевалье, что галера должна проследовать к берберийскому побережью, а там опробовать самое новое артиллерийское орудие из арсенала. Приказ пришел от самого министра Кольбера и требует исполнения со всевозможной быстротой. Подробности, касающиеся орудия, хранились в тайне, и только увидев чудовищное устройство, плывущее к галере на понтоне, Пьекур испугался последствий. Орудие выглядело гротеском: короткая черная пушка, которая напомнила колоссальный чан для пива, стоящий на деревянных санях. Он понятия не имел, сколько весит это чудовище, но потребовался тройной блок, чтобы поднять орудие на галеру. Когда чудовище опустили на место, Пьекур ясно почувствовал, что галера накренилась на нос. Он приказал убрать остальные корабельные орудия и передвинуть балласт к корме. Он также приказал, чтобы главный якорь галеры, обычно лежащий на носу, поместили под кормовую палубу. Однако и после этого «Герасим» все равно выглядел неуклюжим, а приземистая черная масса на фордеке напоминала отвратительную бородавку.

Но худшее было впереди. Утром «Герасим», собираясь покинуть марсельскую гавань, подошел к дальнему концу внешнего причала, чтобы перегрузить с арсенальной пороховой баржи опытный боеприпас для этой пушки — сотню полых литых железных шаров, наполненных взрывчатым веществом, и еще пятьдесят бочонков высококачественного пороха для зарядов самой пушки. Порох сложили в пороховой погреб галеры, но бомбы — так назвал пушкарь, сопровождавший груз, эти тяжелые круглые снаряды — требовалось хранить отдельно. Некоторые уже были наготове, снабжены запалом и обмазаны липким дегтем. Очевидно, предполагалось, что их следует обсыпать порохом непосредственно перед тем, как они будут вложены в ствол. По идее, пушка должна послать бомбу высоко в воздух, при этом дегтярно-пороховая обмазка воспламенялась, и когда бомба вспыхнет в небе, загорится и ее запал. Попав в цель, снаряд сметает все на своем пути и пробивает любую преграду, а затем взрывается, круша все вокруг. И лучше не думать о том, что случится, если запал загорится слишком рано и бомба разорвется прежде времени в самой пушке. «Герасим» как раз и должен был испытать надежность этого оружия.

— Как думаешь, пушка с этими бомбами будет стрелять? — спросил Гектор Дана.

Они сидели, жарясь на солнце, прикованные к гребной скамье, и ждали приказа, а галера дрейфовала по не тронутой ветром глади.

— Не знаю, — ответил мискито. — Я слышал о ней в оружейной арсенала, но никогда сам не видел. Она стояла в пушечной.

— Но ведь мортирщик узнал тебя, когда поднялся на борт.

— Он пару раз приходил к оружейникам, когда я работал с ними, и спрашивал, не может ли кто придумать, как лучше сделать один из этих новых запалов. Там, в оболочке бомбы, стоит такой стержень, ударник. Когда бомба попадает в цель, ударник должен выбить искры из кремня и зажечь порох внутри бомбы, как в мушкете. А о кораблях, насколько я могу судить, он мало что знает. Он изобретает свое.

— Неужели не могли найти какого-нибудь более морского человека? Он маялся от морской болезни всю дорогу от Марселя досюда.

Сам Гектор то и дело оглядывался через плечо, чтобы посмотреть на африканский берег.

— Наверное, галера — самое подходящее место для его мортиры — так он называет это огнестрельное орудие, — потому что штука эта слишком тяжелая и неуклюжая, чтобы перемещать ее по суше, — продолжал Дан. — А вот на корабле можно отвезти пушку туда, где она понадобится, и с галеры легко нацелить ее очень точно, подвигая корабль так, чтобы совместить дальность полета и нужный угол, и тогда она бросит свои бомбы точно в цель…

Его объяснения были прерваны голосом Пьекура.

— Эй ты там! Поднимись на рамбаду. Бомбардир требует тебя. — Первый помощник стоял на помосте, указывая на Дана. — Закрепи свое весло и бери с собой своих товарищей. — Он нагнулся, чтобы отпереть замок на цепи и освободить их, но когда Карп и вог аван Иргун тоже приподнялись, Пьекур угрожающе поднял кнут. — Оставайтесь на месте! — приказал он.

Дан, Гектор и Бурдон поднялись на фордек. Пушкарь возился с мортирой. Она стояла на массивных полозьях, прикрепленных к палубе гвоздями и цепями. Рядом на большом подносе лежали бомбы, моток запального шнура и несколько запалов, которые нужно было испытать. На безопасном расстоянии, принайтованные к поручням, стояли бочонки с порохом.

— Первое дело — проверить бомбы и их заряды, — сказал мортирщик, тщедушный пугливый человечек с обкусанными ногтями. Похоже, он сам собирался стрелять. — Кто-нибудь из вас что-нибудь знает о пушечном порохе?

Бурдон язвительно ухмыльнулся.

— Только как делаются вот такие метки, — проговорил он, указав на буквы, выжженные на его щеке. — Вечное клеймо. Втирают порох сразу же после каленого железа.

— Я работал в каменоломне, — вмешался в разговор Гектор. — Я научу.

— Хорошо. Порох нужно всегда хранить отдельно. Даже пустые бочки могут содержать мелкие частицы, которые способны взорваться, — предупредил бомбардир, а потом повернулся к Дану. — А ты мне нужен, чтобы убедиться в правильности заряда мортиры и в том, что запал вставлен в бомбу как нужно и находится в рабочем состоянии. Все необходимые инструменты лежат вон там, в холщовом мешке.

Пока Дан готовил мортиру, Гектор и Бурдон проверяли бомбы. Они вынимали из каждой бомбы деревянную затычку, смешивали и через воронку досыпали порох, проверяли, ровно ли лежит порох в полом шаре, и вставляли затычку на место. Это напомнило Гектору о той поре, когда он засыпал заряды пороха в скважины, там, в алжирской каменоломне. Как велел бомбардир, они ради безопасности вернули пустые бочки на место у борта. Матросы и команда галерных пушкарей, обычно располагавшиеся на рамбаде, потихоньку улизнули. Даже Пьекур стоял достаточно далеко, чтобы не слишком рисковать в случае неудачи.

— Я готов сделать пристрельный выстрел! — крикнул мортирщик. — Пожалуйста, поставьте корабль на линию огня. Нос должен смотреть прямо на цель.

Пьекур прищурился, глядя на город, потом отдал несколько сигналов свистком. Гребцы погрузили лопасти в воду, правый борт загребал, левый табанил. Галера медленно поворачивалась. Резкий свисток — и гребцы стали одерживать галеру, чтобы стояла на месте. Глянув назад, Гектор увидел, что комиты собрались на полуюте. Стояли они слишком далеко, чтобы разглядеть лица, но ему было интересно, который же из них капитан, прославленный шевалье, слывущий неумолимым врагом мусульман. Даже когда Шабрийан устроил пиршество во время Праздника галер, галерникам было запрещено смотреть прямо на шевалье и его гостей. Это, предупредили гребцов, будет расценено как оскорбление и отмечено кнутом.

Его мысли прервали — мортира оглушительно кашлянула, огромное облако плотного дыма вырвалось из жерла, и галера содрогнулась по всей длине. Палуба под ногами Гектора вдруг провалилась — от мощной отдачи мортиры нос галеры погрузился в море. И волны раскатились от корпуса, словно огромная скала рухнула в воду.

Бомба была видна — черное пятно высоко в небе, волочащее за собой хвост дыма и огня, мчащееся вперед, к берегу. Вот она пошла по дуге вниз и без всякого вреда плюхнулась в воду, не долетев ста ярдов до городской стены. Взрыва не последовало.

— Подведите корабль ближе, пожалуйста, — попросил бомбардир.

Снова свисток Пьекура. Галерники сделали дюжину гребков и остановились. Галера скользнула ближе к тонкой полосе прибоя.

Зарядили другую бомбу, и на сей раз она ударилась на полдороге от берега до города, и раздался приглушенный взрыв.

— Пожалуйста, еще ближе, — попросил бомбардир. — Подведите галеру ближе к цели.

— Здесь могут быть мели, — предупредил Пьекур. — Я не стану рисковать судном. Кроме того, на таком расстоянии мы попадем под огонь городских пушек. У них могут оказаться пушки большого калибра, и они не палят только потому, что берегут порох. Всего один залп способен сильно повредить нам.

— А я не могу увеличить угол, — пожаловался пушкарь. — Сорок пять градусов — это максимум. Я могу только увеличить заряд, а это может разорвать ствол. — Он бросил встревоженный взгляд на Дана. — Позови своего друга с каменоломни, пусть поможет тебе отмерить все точно. Нам нельзя ошибаться.

Всю вторую половину дня Дан, Гектор и Бурдон работали на рамбаде. Они проверяли и вставляли взрыватели в бомбы, загружали их в жерло пушки, чистили ствол мортиры после каждого выстрела и очищали запальное отверстие, помогали бомбардиру заряжать мортиру и устанавливать запал, потом стрелять, пока гребцы одерживали галеру. Бомба за бомбой летели в сторону города то с недолетом, то отклоняясь от курса и падая в сторону. Одна преждевременно взорвалась в воздухе, осыпав осколками оболочки море. Этот случай заставил мортирщика испуганно втянуть в себя воздух. На опыте они постигали, сколько пороха нужно заряжать, чтобы бомба долетала до цели, и какой слой пороха необходим, чтобы снаряд взрывался при попадании. От запалов с ударником отказались, потому что они слишком часто не срабатывали. К закату солнца каждая бомба, которую они посылали, попадала в цель, и клубы пыли вздымались там, где она падала.

Но на город бомбардировка не производила заметного впечатления. Он оставался тих и спокоен. Никто не появился из ворот, никого не было видно на зубчатой стене. Никто не бежал в горы. Не было и выстрелов. Как будто город давно брошен и необитаем. Только все более плотное облако пыли над домами говорило о разрушениях, которые, должно быть, имели место. К сумеркам почти весь запас бомб был истрачен, и в голосе бомбардира слышалось разочарование, когда он велел прекратить стрельбу.

Пьекур приказал гребцам отгрести на безопасное расстояние от берега, и там «Герасим» бросил якорь.

Черные от порохового дыма и наполовину оглохшие, Гектор и два его товарища вернулись на свою гребную скамью и снова были прикованы к месту.

— Думаю, мы причинили больше вреда галере, чем городу, — тихо сказал Гектор.

— Как это? — спросил Дан.

— Рамбада просто подпрыгивала при каждом выстреле мортиры. А мы увеличили заряд, и стало еще хуже. Обшивка палубы ходила ходуном. К вечеру балки под ними тоже расшатались. Когда мы с Бурдоном шли на корму в пороховой погреб, я заметил, что вода в трюме поднимается быстрее обычного. Удивительно, что никто больше этого не заметил.

— Может быть, и заметили, но держат рот на замке. Комиты все были далеко, а младшие чины слишком боятся Пьекура, чтобы вмешиваться. Он, похоже, получил большое удовольствие от этой бомбардировки. Он из тех, кому хорошо, когда другим плохо, даже когда эти другие от него далеко. Едва ли жителям города понравился этот день.

— А я так не удивлюсь, если галера развалится, — сказал Гектор. — Я видел, как строят галеры, и знаю, насколько слабы у них сочленения. Основа подастся — и корабль развалится, уже ничто его не спасет.

— Что ты там ни говори, а это наш шанс удрать, — пробормотал Бурдон. Он все еще мотал головой, пытаясь прочистить уши, и поглядывал на далекий берег.

— И, надо полагать, нас повесят на городской стене за то, что мы сделали.

— Не повесят, когда узнают, что мы невольники.

— А как ты собираешься туда попасть?

— Да вплавь! Я готов хоть сейчас, только больно далеко, — Бурдон подмигнул и потряс рукавом своей рубахи. И какой-то рабочий инструмент из бомбардирского набора упал ему в руку. То был тонкий щуп для прочистки запального отверстия мортиры. — В жизни не видывал лучшей отмычки. Я позаимствовал эту штуку из мешка с инструментами, когда бомбардир укладывал их обратно, и он не хватится ее до утра. А я могу освободить нас хоть сию минуту. — Он сложил пальцы над отмычкой, а потом развел руки — отмычка исчезла как по волшебству. — Я же говорил тебе, я отменный вор, — и он подтвердил свои слова уверенной ухмылкой на заклейменном лице.

Свисток Пьекура — сигнал гребцам спать. Но Гектору не спалось. Он лежал, размышляя, не будет ли безумием принять предложение Бурдона о побеге и — как всегда — не сможет ли он тогда найти след Элизабет. Он ерзал на деревянной палубе, смотрел в небо и вдруг заметил, что звезды исчезли. Небо затянули тучи. Время от времени слышались шаги Пьекура или кого-то из младших комитов, ходящих по проходу, — они несли ночную вахту, и с рамбады время от времени доносился крик вахтенного: все спокойно. Прошел час, другой. Гектор чувствовал, как постепенно меняется поведение стоящей на якоре галеры — она натянула поводок якорного каната. «Герасим» начало покачивать — килевая качка. Шум волн нарастал. Прижав ухо к обшивке палубы, Гектор убедился, что и шум воды, болтающейся в трюме, стал громче. Он ощутил смутную тревогу, объявшую гребцов, спящих или дремлющих вокруг. Мало-помалу он понял, что люди просыпаются, и услышал, как кого-то вырвало — людей со слабым желудком начала мучить морская болезнь. Он сел и прислушался. Голос ветра стал определенно громче. Большая волна прошла под галерой и заставила ее накрениться. Юноша услышал другие громкие голоса. Они донеслись с фордека, и почти сразу же раздался свисток Пьекура. Это был сигнал «весла готовь». Он с трудом поднялся и сел на скамью, цепь на лодыжке больно натянулась. На ощупь, в темноте они с товарищами стали высвобождать рукоять весла из креплений, и в конце концов все было готово для гребли. Теперь «Герасим» тяжело раскачивался на волнах, с каждой минутой все размашистее. Снова прозвучал свисток Пьекура. Гребцы сделали один длинный гребок, потом другой, стараясь войти в ритм. С фордека слышались крики, команде на рамбаде приказали поднять якорь. В ответ послышалась ругань, и босые ноги Гектора окатило водой. Он заметил в криках нотку тревоги, даже паники.

С галерой явно творилось что-то неладное. Гектор попытался разобраться, о чем кричат. Ближе к корме младший комит приказывал трем скамьям гребцов отложить весла и заняться насосами. В этот миг якорь подняли, судя по тому, что галеру развернуло бортом к ветру, и она вдруг задрожала, встав поперек волны. Гектор и его товарищи по скамье чуть не потеряли опоры под ногами, когда галера накренилась так сильно, что весла, уже не доставая до воды, загребали воздух. Мгновение спустя галера наклонилась на другой борт, и лопасти погрузились в воду так глубоко, что работать ими было невозможно. Хаос нарастал. В темноте люди пропускали удары весел, оскальзывались и падали. Настойчивые свистки Пьекура прорезали мрак снова и снова, но все было напрасно. Грести стало невозможно.

Ветер усилился. Он вопил в снастях тонким, изводящим визгом. «Герасим» беспорядочно болтало. Кто-то кричал, приказывая поднять парус, но тут же раздалась противоположная команда — поднимать парус сейчас слишком опасно, мачту вырвет из гнезда. Матросы бесцельно бегали взад-вперед по помосту, пока на них не рявкнул какой-то младший комит.

Постепенно небо светлело, наступал холодный серый рассвет, и стали видны яростные валы, набегающие с севера. Галера по-настоящему терпела бедствие. Предназначенная для спокойного моря, она не могла выдержать моря бушующего. Она беспомощно дрейфовала, команда больше не могла ею управлять. Гектор посмотрел по ветру. Галера находилась милях в двух от берега, хотя берег был уже не тот. Должно быть, бурей их куда-то отнесло в темноте. Он видел только унылую полосу голых гор, узкий песчаный пляж и море, пенящееся на мелководье, которое тянулось к ним от берега.

— Поставить носовой якорь! — взревел Пьекур. — Достать главный якорь из-под палубы и быть наготове. Готовить якорный канат!

Матрос на рамбаде перевесился через борт, ножом перерезал крепления, которые удерживали малый носовой якорь, и тот полетел в море. Полдюжины его товарищей пробежали по проходу к корме и открыли люк, ведущий в кормовой трюм, где хранился главный якорь. Еще два человека протиснулись в канатный ящик на носу, где хранился канат главного якоря, но сразу же выскочили обратно, и глаза у них были безумными от страха.

— Течь в носовой обшивке, — завопил старший. — Мы быстро набираем воду!

Едва прозвучали эти слова, как и те люди, что спустились под кормовую палубу, тоже выскочили наверх.

— В трюме четыре фута воды! — крикнул кто-то из них. — Вытащить главный якорь невозможно.

Все эти сообщения Пьекур встретил спокойно.

— Марш к канатному ящику, — бросил он. — Выудить главный канат и вытянуть наверх.

Испуганные матросы подчинились и скоро вернулись, волоча за собой конец шестидюймового якорного каната.

— А теперь закрепите его на этой сучьей мортире, да покрепче, — приказал комит. — И принесите ломы и кувалду.

Люди сделали, как было приказано, и вскоре мортира была обвязана канатами.

— Освободить пушку! Разбить болты, если нужно, ломай палубу, — торопил Пьекур, — а потом — пушку за борт!

Люди с молчаливым остервенением набросились на крепления, державшие мортиру на месте. Почти двадцать минут потребовалось на то, чтобы освободить орудие и, воспользовавшись внезапным креном палубы, спихнуть чудовищную пушку вместе с ее полозьями за борт. Она исчезла в море с плеском и бульканьем, которые были слышны даже сквозь грохот бури. Канат побежал, потом остановился, когда мортира легла на дно. Матросы закрепили швартов, и галера, ощутив тяжесть чудовищной пушки, медленно повернулась носом против волны и зависла на привязи, больше не двигаясь к берегу.

Гектор не мог не восхититься самообладанием Пьекура. Первый помощник спустился в канатный ящик, чтобы лично осмотреть течь, потом спокойно прошел по проходу на полуют, а затем — Гектору было видно, как он переговорил с другими комитами — туда же была призвана команда с фордека, которая принялась готовить к спуску гребные лодки, закрепленные над скамьями гребцов. Галера дыбилась и раскачивалась, но в конце концов две лодки были сняты и спущены на воду и запрыгали на волнах, бешено колотясь о борт галеры. Тогда матросы и несколько надсмотрщиков уселись в лодки, к ним присоединились пушкарь-мортирщик и комиты с палубы полуюта, и стало совершенно ясно, что они покидают судно.

Другие галерники тоже это поняли. Тихий стон прошел по скамьям гребцов, перемежаясь гневными криками. Пьекур что-то спокойно сказал оставшимся надсмотрщикам, и они зарядили мушкеты и встали перед гребными скамьями. Две лодки, наполненные людьми, оттолкнулись от борта и направились к берегу. Они шли по ветру, и через несколько минут люди уже выбрались из лодок и зашлепали к берегу, а гребцы стали выгребать обратно к галере. Шли они куда медленнее, и когда добрались до «Герасима», вода, бывшая прежде Гектору по лодыжки, дошла до колен. Каково бы ни было повреждение галеры, она тонула слишком быстро.

Лодки сделали еще две ходки, и вскоре на полуюте не осталось никого, кроме Пьекура, начальника гребцов и полу-дюжины вооруженных надсмотрщиков. К середине утра галера почти затонула, вода плескалась о верхние части гребных скамей, и галерники пришли в отчаяние. Они ругались и молили, неистовствовали и рыдали, пытаясь порвать свои цепи. Пьекур смотрел на них тусклым и совершенно безжалостным взглядом.

— Чтоб тебе гнить в аду! — крикнул кто-то из гребцов.

— Нет, — отозвался первый помощник. Это были единственные слова, которые он произнес, обращаясь прямо к скамьям. — Это вы, неверные и еретики, будете терпеть муки. А я не стану даже думать о вас.

Он снял со своего пояса кольцо с тяжелыми ключами от висячих замков, поднял их так, чтобы всем было видно, и нарочитым жестом бросил в море. Потом повернулся, шагнул в лодку и жестом приказал грести к берегу.

Брызги с гребня волны обожгли шею Гектора. Перед ним было плачевное зрелище — головы и нагие торсы двух сотен галерников, блестевшие над волнами; люди встали на скамьи, пытаясь уйти от поднимающейся воды. Груз, смытый с палубы, брусья и даже плащ кого-то из галерников, наполовину наполненный воздухом, — все плыло перед глазами Гектора. И тут Бурдон воскликнул:

— Я не хотел суетиться, пока эти свиньи надсмотрщики следили за нами. Меня просто пристрелили бы. Подтяните ко мне цепь, и я попробую добраться до замка.

Иргун, рослый турок, пошарил руками, схватил замок там, где он был прикреплен к помосту, и удержал над водой. Галера погрузилась настолько, что каждая волна накрывала замок, и когда она отходила, из скважины вытекала вода. Бурдон лег ничком поперек товарищей и принялся ощупывать внутренности замка кончиком своего щупа. Гребень волны накрыл его с головой, он захлебнулся, потом закрыл глаза, словно уснул, сосредоточившись на механизме замка. Дважды щуп выскальзывал из его рук, один раз кончик щупа вонзился в кулак Иргуна. Рослый турок даже не поморщился. Наконец Бурдон вынул инструмент, согнул тонкий конец под прямым углом, а потом сунул его глубже и повернул. Замок раскрылся.

— Отличная работа! — воскликнул Гектор, почувствовав, как давление цепи на его лодыжке вдруг ослабло.

Он набрал побольше воздуха, нагнулся, погрузив голову в воду, и, нащупав тяжелую скамейную цепь, стянул ее со своих ножных кандалов. Юноша почувствовал, что справа от него Карп проделал то же самое. Кашляя и отплевываясь, все пятеро поднялись на помост, через который уже перехлестывали волны.

— Помоги нам! — закричал гребец с соседней скамьи.

Бурдон повернулся и протянул ему отмычку.

— Придется вам самим себе помочь! — крикнул он в ответ. — Слишком мало времени.

Гектор огляделся. Средняя часть судна была уже под водой. Только полуют да рамбада еще выступали из моря. До рамбады было всего несколько шагов. Зацепив ножную цепь за крючок на поясе, он двинулся туда.

— И что нам делать дальше? — спросил Бурдон, глядя на берег. — Слишком далеко — не доплыть. Кандалы утянут ко дну. Вот они-то и станут нашим палачом.

— Не станут! Только сделайте, как я покажу. — Это заговорил Дан. Он подошел к пустым пороховым бочонкам, по-прежнему привязанным к борту. Выбрав один из них, он расстегнул свой тяжелый пояс, туго обмотал его вокруг бочонка и накрепко завязал. — Держите бочку в руках, сбоку, вот так, и прыгайте за борт. Когда окажетесь в воде, постарайтесь зацепить серединное звено вашей цепи за крючок на поясе. Потом толкайтесь обеими ногами. Это будет как бы езда в стременах. Бочка выдержит ваш вес. Не пытайтесь грести, просто держитесь, прижимаясь к бочке, а ветер и волны сами донесут вас до берега.

И с этими словами он прыгнул в море, держа бочку у груди.

Гектор видел, как его друг вынырнул на поверхность, бочонок у него в руках нырял, вертелся и поворачивался, так что Дан то оказывался на поверхности, то снова погружался в воду. Но вскоре он обрел равновесие, и было видно, что он прижимается к бочонку, голова его выступает над водой и он может дышать. Бочонок медленно вращался, подвигаясь по направлению к берегу.

— Давайте! Быстрее! — крикнул Дан товарищам, и один за другим они прыгнули в море.

* * *

Иргун не добрался до берега. Может быть, пустой бочонок не смог удержать его — слишком тяжел он был, или бочонок просто затонул, или оджаку не удалось зацепить ножную цепь за крючок. А вот Гектор, Бурдон и Карп доплыли до отмели, где Дан поджидал их, чтобы помочь выйти на берег.

— Как тебе это пришло в голову? — спросил Гектор. Он сидел на песке, отдыхая и дрожа от усталости.

— Наши каноэ, — ответил мискито. — Я говорил тебе, как мы переворачиваем их обратно, когда они перевернутся. Только это не всегда возможно. Так что, если ветер и волны попутные, разумный рыбак просто висит на каноэ и ждет, пока его не донесет до берега. Если только не съедят акулы.

— Никогда не видел акул. Если они водятся в этих водах, скоро они попируют бедолагами, — сказал Гектор.

Он смотрел в сторону галеры. Из всего «Герасима» осталась только часть утлегаря, выносного бруса вдоль борта, служившего раньше опорой для весел, и лопасти нескольких из них торчали вверх, вонзаясь в небо, точно огромные колючки. Галера, должно быть, опрокинулась, покуда он с товарищами добирался до берега. «В таком случае, — подумал юноша, — галерники, прикованные на борту, утонули быстрее, чем если бы судно село на ровный киль». Он почти не знал никого из них, но его охватило чувство страшной усталости и уныния.

Прикосновение к руке разом вернуло его к реальности. Карп указывал на берег и тревожно сопел. К ним шел какойто человек. У Гектора мелькнула мысль, что это, может быть, еще один спасшийся, потому что на нем было нечто вроде длинного плаща с капюшоном, какие носят галерники. Но просторное одеяние незнакомца было серым, а не коричневым. Затем он увидел других людей, одетых таким же образом, осторожно пробирающихся вниз по каменистому склону к пляжу.

— Здравствуйте! — крикнул Гектор, встав на ноги и улыбаясь через силу.

Он заговорил сначала на лингва франка, потом на турецком, но ответа не последовало.

Незнакомцы — примерно с дюжину — подошли и остановились в нескольких ярдах. Они походили на мавров, только кожа у них была светлее. Большинство скрывали головы под капюшонами, но те, кто был без капюшонов, оказались обритыми наголо, не считая длинной пряди волос сзади. И немногие из них были вооружены старомодными мушкетами. Они уставились на Гектора и его товарищей.

— Здравствуйте, — начал он снова. — Вы не могли бы нам помочь?

Один из незнакомцев сказал что-то своим спутникам на языке, которого Гектор не понимал.

И тут, к удивлению Гектора, вмешался Дан. Он говорил медленно и с остановками, мучительно подыскивая слова. Человек, который походил на вожака, ответил, и они обменялись несколькими фразами.

— Кто они? — спросил Гектор. — И что за язык, на котором вы разговариваете?

— Они называют себя амазихи, свободные люди, — ответил Дан. — Несколько садовников, с которыми я работал в Алжире, говорили на этом языке или на каком-то очень похожем. Я не понимаю всего, что они говорят, но они из деревни там, в горах. Кажется, они увидели галеру, терпящую бедствие, и спустились на берег узнать, нельзя ли чем поживиться. Они испугались вооруженных людей, которые ранее высадились на берег из лодок, потому и не показывались.

— Это, должно быть, Пьекур с комитами и матросами.

— Очевидно, они пошли сначала вдоль берега, а потом свернули в горы. Этот амазих сказал, что далеко они не уйдут. Глава их племени живет в том направлении, и комиты попадут к ним в руки.

— А мы?

— Они поняли, что мы рабы с галеры, и я сказал им, что мы с тобой — мусульмане. Если они такие же, как те, что работали в саду, они тоже последователи Пророка.

— А как же Бурдон и Карп?

— Я ничего не сказал про них. Этот амазих, кажется, настроен довольно дружелюбно. Они отведут нас в свою деревню. А там деревенский кузнец снимет с нас кандалы.

Четыре изгоя с трудом выдержали подъем по горному склону. Подъем был крут, один каменистый склон сменялся другим, узкая тропа изгибалась и петляла среди иссохших ручьев и вдруг шла прямо вверх по каменистым осыпям. Время от времени встречались купы сосен, и рядом с тропой Гектор замечал растения, которые запомнил, живя в Алжире, — дикую лаванду, пурпурный тимьян и белые горные розы. В конце концов, когда море осталось далеко внизу, вожатый ввел их в маленькое селение, состоявшее из одноэтажных домов, стены которых были сложены из нескрепленных раствором камней. В центре селения горный источник, пущенный по деревянным трубам, лил воду в каменный желоб, устроенный в тени древнего кедра. Деревенский кузнец отомкнул запоры оков на лодыжках гостей, не потребовав за работу никакой платы, кроме той, что оставил себе железа, а деревенский староста предложил Дану отправиться завтра вмести с ним на совет старейшин племени. Они и решат, что делать с изгоями. Пока же они — его гости.

Дан и староста ушли задолго до рассвета, а Гектор с Карпом все утро ждали их возвращения, сидя на деревенской площади и глядя, как Бурдон забавляет деревенских ребятишек ловкостью рук, заставляя появляться и снова исчезать голубиные яйца и другие мелкие предметы. Пытаясь вспомнить все, что он знал по морским и береговым картам Тургута, Гектор, чтобы понять, где именно затонул «Герасим», начертил веточкой на песке кроки. Он уже наметил примерные очертания Средиземного моря, когда Карп вдруг выхватил у него палочку и начертал крестик к северу от Константинополя, а потом указал на себя.

— Это оттуда ты родом, Карп? — спросил Гектор. Его товарищ кивнул, а потом неловко начертил на пыли несколько букв. Гектору удалось сложить их вместе.

— Ты болгарин? — спросил он.

Снова Карп кивнул и вытянул вперед руки, сблизив запястья.

— Тебя посадили в тюрьму?

Снова кивок.

— Где это было?

Карп посмотрел на карту, начертанную в пыли, и, подумав, поставил палец на крайней восточной части.

— В Святой Земле?

На этот раз Карп отрицательно помотал головой и начал выписывать новое слово. Буквы сложились в «Канд…», и Гектор его остановил.

— Тебя посадили в тюрьму в Кандии?

Тургут-мореход рассказывал ему об осаде и падении Кандии на Крите. Это была славная победа турок. Командуя галерой, Тургут стал свидетелем окончательной сдачи города войску султана. Только после четырнадцатилетней осады турки сумели поставить Кандию на колени и позволили защитникам города, венецианцам и их союзникам, уйти после того, как те сдали ключи от города.

— Но ведь христианам разрешили свободно покинуть город, разве не так? — заметил Гектор.

В ответ Карп открыл рот, указал на корень отсутствующего языка и сердито пробулькал что-то, а потом покачал головой.

— Турки вырвали тебе язык?

Теперь Карп по-настоящему разволновался. Он неистово мотал головой из стороны в сторону.

— Если не турки, то кто же это сделал? — осторожно спросил Гектор.

Он надеялся успокоить болгарина. К его изумлению, Карп встал, начертил на песке крест и с ожесточением наступил на него.

Звук отдаленной мушкетной пальбы положил конец расспросам. По деревне пронесся вихрь страха. Женщины и дети разбежались, прячась в домах. Мужчины схватили оружие и бросились на околицу, чтобы прикрыть подступы к деревне. Но когда залп повторился, это, должно быть, восприняли как своего рода оповещение, потому что мужчины успокоились и начали собираться на площади, выжидающе поглядывая на тропу, которая вела к морю. Спустя некоторое время Гектор с облегчением увидел Дана. Он шел в сопровождении старосты и степенного вида старца, скорее всего, как решил Гектор, вождя племени. Но что удивило Гектора, так это вооруженный отряд, следующий за ними — дюжина свирепого вида негров с копьями и мушкетами. А среди них — белый в слишком длинном и просторном камзоле из красного атласа, украшенном рядами розовых шелковых лент, завязанных бантами. Шпага висела на широкой перевязи из красной парчи, а еще на нем была широкополая шляпа с белым страусовым пером.

Это яркое видение подошло к Гектору и его товарищам и объявило официальным тоном:

— Именем императора я призываю вас посетить его величество Мулая Исмаила.

К изумлению Гектора, это повеление было произнесено по-испански.

* * *

— Его зовут Луис Диас, он офицер армии султана Марокко, — пояснял Дан некоторое время спустя, когда у друзей появилась возможность поговорить наедине. — Амазихи — данники султана, и Диас со своими солдатами пришел собирать с них дань, когда услышал о крушении галеры. Ему захотелось побеседовать с уцелевшими об этих бомбах, брошенных на город. Он явился, когда совет старейшин амазихов обсуждал, что делать с другими спасшимися после кораблекрушения, которых они подобрали.

— Новости путешествуют быстро, — заметил Гектор.

— Мортира и бомбы наделали здесь шуму — все только и говорят об этом удивительном оружии.

— И что же узнал Диас?

— Пьекур за главного и заявляет, что про мортиру ему ничего не известно. Он утверждает, что капитан «Герасима» и все старшие комиты на двух лодках отправились вдоль берега, надеясь добраться до какого-нибудь дружественного порта, где их примут и окажут помощь, и что сам мортирщик отправился вместе с ними. Лодки не могли забрать всех, так что первый помощник был оставлен командовать остальными на берегу.

— Интересно, куда направились лодки.

— Пьекур не говорит. Он и начальник гребцов остались с дюжиной матросов и несколькими младшими комитами, которых я не знаю. И они не слишком обрадовались, увидев Диаса. Они уже спрашивали меня, не могу ли я убедить амазихов сообщить об их положении в Алжир тамошнему еврею-посреднику, который занимается выкупами. Пьекур даже сулил мне награду, если я смогу это устроить.

— Ну что же, все переменилось. У меня такое впечатление, что амазихи ни в чем не станут перечить султану, или императору, как бы он там ни именовался.

— В этом можно не сомневаться. Они ничего не имели против, когда Диас заявил, что берет всех уцелевших на свое попечение. Он сказал, что отныне они его пленники и он отошлет их в императорскую столицу, Мекнес, для допроса.

— В том числе и нас?

— Думаю, с нами будут обращаться получше. Амазихи сообщили Диасу, что мы на галере были рабами. Очевидно, закоренелым преступникам и беглым рабам из других стран, как только они попадают во владениях императора, даруется свобода при условии, что они смогут принести пользу. — Дан помедлил. — И еще, Гектор, я должен тебе кое-что сказать, хотя это тебе может и не понравиться.

— Что такое?

— Император принимает дань от амазихов не только деньгами, но и натурой. Если амазихи не могут заплатить деньгами или товарами, они, случается, предлагают своих женщин для султанского гарема и выбирают девушек с самой светлой кожей. Султан особенно любит светлокожих женщин. Он покупает их и у корсаров. В Мекнесе ты, может быть, узнаешь, что сталось с твоей сестрой.

## Глава 16

— Я подобрал эту шляпу и одежду на развалинах одного из фортов Танжера, только перо было сильно попорчено, — говорил Луис Диас, красуясь в своем ярком одеянии. — Наверное, их бросил какой-нибудь английский офицер, когда гарнизон отошел в главную крепость после того, как форт взорвали. В то время я был в армии императора, среди осаждающих. Мулай решил отобрать Танжер у короля Англии и присоединить к своим владениям.

— А этот император Мулай, кто он такой? — спросил Гектор.

За две недели, проведенные в обществе испанца на пути в глубь страны, в Мекнес, столицу империи, выяснилось, что Луис весьма приятный попутчик, дружелюбный и всегда готовый поговорить. До сих пор Гектор тактично избегал вопросов о том, как испанец оказался на службе у иноземного владыки здесь, в Берберии.

— Мулай Исмаил проницателен и совершенно безжалостен, — честно ответил Диас. — Это самый непредсказуемый и опасный человек из всех, кого можно встретить, деспот, который обращается со всяким, как со своим собственным рабом. И — о да! — он очень любит животных. — Диас бросил на Гектора лукавый взгляд. — Особенно тех, которые голодны и ждут кормежки. В прошлый раз, когда я был во дворце, Мулай наблюдал, как его старший казначей пытается спастись от нескольких голодных львов. Мулай заподозрил казначея в неправильном учете и велел опустить его в яму со львами, живущими в дворцовом зверинце. Император сидел на краю ямы, глядя, как звери преследуют жертву, и наслаждался каждым мгновением этого зрелища. Несчастный казначей бегал по кругу добрых десять минут, плача и умоляя о пощаде, пока львы в конце концов его не настигли.

— А этот человек был на самом деле виновен?

Диас пожал плечами.

— Кто знает? Для императора это не имеет значения, у него достаточно своих забот. Львы еще не наелись. Один из них подпрыгнул и попытался стащить императора в яму. Если бы на Мулае не было кольчуги — а он всегда носит кольчугу, — он тоже оказался бы в яме. Но льву не удалось ухватить его зубами.

— Господи, зачем же вы служите такому человеку?

Испанец скривился.

— У меня выбор не слишком велик. Несчастный случай со смертельным исходом в Сеуте, где я служил солдатом. Кое-кого убили в драке из-за женщины. Вот я и решил подобру-поздорову покинуть город и предложить свои услуги где-нибудь еще. Кроме того, здесь я попал в хорошую компанию. Мулаю служат люди почти всех национальностей — двое из его врачей французы, полевой артиллерией заправляют голландцы и итальянцы, а искусный садовник, ведающий королевскими парками, — из Англии, да и в кавалерии и в мушкетерах служит столько испанцев, что мы устроили общий стол. Вы познакомитесь с некоторыми из них, когда мы доберемся до Мекнеса, а это случится завтра или, может быть, послезавтра, если проклятый дождь и грязь не слишком замедлят наше продвижение.

Гектор и его товарищи ехали на мулах, забранных у амазихов, а Луис сидел верхом на прекрасной кавалерийской лошади местной породы. Где-то далеко позади тащились пешим ходом Пьекур и прочие пленники с галеры, подгоняемые чернокожими солдатами. Почти всю дорогу погода была холодная и дождливая, но к первому помощнику и его людям Гектор жалости не испытывал.

Луис Диас повернул лошадь, чтобы объехать особо подозрительную лужу.

— Когда мы доберемся до Мекнеса, я представлю вас императору. Он наградит меня, коль скоро я не сделаю ошибки, приведя вас к нему. Но если вы разгневаете его, то и мне из-за вас достанется. Так что слушайте во все уши, что я скажу. Прежде всего, обратите внимание, во что одет Мулай. Если он в зеленом, тогда все в порядке, потому что этот цвет для него священен — Мулай гордится тем, что он прямой потомок Пророка и хороший мусульманин. Перед ним всегда лежит Коран, он молится пять раз на дню, соблюдает месяцы поста и все такое. Так что если его одежда зеленая, он, скорее всего, в хорошем настроении.

Испанец поправил свою шляпу с пером так, чтобы она сидела более залихватски, а потом продолжал:

— Но если Мулай одет в желтое, будьте очень, очень осторожны в словах. Это убийственный цвет. В те дни, когда он одевается в желтое, он склонен карать или калечить. Конечно, я постараюсь, чтобы ваша встреча с ним состоялась не в желтый день, но ко времени, когда нам назначат аудиенцию, может оказаться уже слишком поздно. Однако, какой бы цвет он ни носил, вы должны вести себя с ним с величайшим почтением: пасть ниц, отвечать на вопросы честно и четко, а главное — приближаться к нему не ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Когда такое произошло в последний раз, несчастному тут же отсек руку ятаган одного из Черных стражей. И следите за лицом императора, какого оно цвета. Хотя кожа у него смуглая, о его настроении можно судить по красноватому оттенку, который заметно разливается по его лицу, когда он сердится. Если такое произойдет, постарайтесь оказаться подальше. И ждите чего-нибудь ужасного.

Гектор решил, что настал момент задать тот вопрос, который тревожил его с тех пор, как Дан рассказал ему о гареме императора.

— А есть ли во дворце женщины? — спросил он. — И имеется ли какой-то способ войти с ними в контакт?

Диас расхохотался.

— Тебе что, хочется испытать на себе казнь похуже, чем яма со львами? Изволь, тебя растянут на дыбе и распилят вдоль на две половины от промежности. Такова была судьба последнего из тех, кто сунул нос в императорский гарем. Разумеется, во дворце есть женщины. Гарем Мулая — самый большой в мире. Говорят, в нем несколько сотен женщин, и он считает себя великим жеребцом. Он редко спит с одной и той же женщиной дважды. Один из врачей-французов сказал мне, что за три месяца в гареме Мулая родилось не менее сорока сыновей. Дворцовый город кишит его детьми, и это — отвратительная шайка хулиганов, притом совершенно безнаказанных, потому что никто не может поднять на них руку.

Гектор был потрясен, но не отступил:

— А правда, что он предпочитает светлокожих женщин?

И снова хохот.

— Свет Мира, как его именуют, предпочитает девственниц любого цвета. Но он неразборчив. Если ему понравится чья-то жена, он примет необходимые меры, делая вид, будто во всем следует Корану…

Видя, что Гектор не понимает, испанец продолжил:

— Коран запрещает адюльтер, и поэтому император непременно постарается, чтобы эта женщина овдовела…

— Этот человек, судя по всему, похож на страшилу-людоеда.

— Ага, так оно и есть, — беспечно ответил офицер и пришпорил свою лошадь.

* * *

Мекнес открылся перед ними на следующий день к вечеру, и путешественники остановились, чтобы его рассмотреть. Город стоял на возвышенном месте над излучиной реки Факран, которая несла свои воды в Атлантический океан. Долина ее вся была возделана — зеленые поля и плодовые сады поднимались по склону, подступая к самым окраинам имперской столицы. Окраинные дома не представляли собой ничего особенного — низкие, цвета земли и глины, из коих и были выстроены, крыши либо черепичные, либо тростниковые. А за ними — собственно город, огромное и тесное скопище настоящих домов с куполами и шпилями мечетей, вздымающимися над этой теснотой. Никаких городских стен не было. Зато по левую руку от путешественников тянулась высокая стена, окружающая другой город. Эта стена, выкрашенная в белый цвет и высотою в четыре этажа, будто не имела конца, загибаясь вдали и исчезая из виду. Гектор решил, что стена имеет длину не менее трех миль, а за нею виднелись верхние части каких-то павильонов, башен, башенок, выложенных блестящими зелеными плитками, и купола мечетей, некоторые сверкали позолотой, и несколько сине-белых зданий, о назначении которых Гектор ничего не мог предположить. Очевидно было только одно — это скопище представляло собой гигантский, расползшийся во все стороны дворец. Стоявший рядом с ним Бурдон воскликнул:

— Это место посрамило бы самого короля Людовика!

Луис Диас вопросительно взглянул на него, и вор добавил:

— Я имею в виду новый королевский дворец в Версале. Когда я был в Париже в последний раз, строительство только начиналось, и я пошел поглядеть. Дворец будет огромный, но с этим не идет ни в какое сравнение. Что же это за король такой, если он способен управиться с таким дворцом?

— Не король, а император, — поправил испанец, — и работа здесь никогда не прекращается. Мулай хочет, чтобы его дворец простирался отсюда до моря, а это более восьмидесяти миль.

— Он просто свихнулся! — пробормотал Бурдон.

— Может быть. Однако это не слишком большое утешение для несчастных строителей. Люди на стене работают непрерывно. Достраивают в высоту, пристраивают в длину, красят и чинят, потому что стена в разных местах то дает трещины, то осыпается, то падает. А по ту сторону стены дела обстоят еще хуже. Император то и дело повелевает выстроить что-нибудь новенькое. А через полгода, глядишь, уже велит снести построенное или желает, чтобы все перестроили. Однако нам пора, вы сами все увидите, — и офицер двинулся вниз по склону.

Всю дорогу Гектор не мог оторвать взгляда от дворцовых стен. Быть может, именно за ними он найдет свою сестру. Чем ближе к городу, тем явственнее доносился оттуда какой-то странный звук. Поначалу был слышен лишь собачий лай. Никогда Гектор не слышал такого собачьего концерта — Весь город лаял и выл, словно жили в нем только эти животные. Заметив его недоумение, Луис Диас сказал:

— Привыкнешь. Собаки — настоящий бич этого города. По большей части дворняги или бродячие псы. Они сбиваются в стаи и кормятся объедками. И никто не борется с этим злом. Может быть, потому, что император любит животных и горожане боятся их отлавливать, чтобы не навлечь на себя его ярость.

— Дело не только в собаках, — ответил Гектор. — Там еще какой-то звук — другой, будто топот.

— Я же говорю, строительные работы в Мекнесе никогда не прекращаются, а стены здесь почти все — глинобитные. Так что слышишь ты, как трамбуют глину, уложенную на место. Погляди вон туда, и увидишь, о чем я толкую.

Они ехали вдоль дворцовой стены и достаточно близко от нее, чтобы разглядеть, как это делается. У подножья стены человек сорок рабочих стояли над огромным деревянным корытом с лопатами и тяжелыми брусьями, замешивая в нем какое-то густое розовато-желтое тесто. Другие ведрами и корзинами таскали это месиво вверх по грубым лестницам, приставленным к стене. Поднявшись до гребня стены, они вываливали смесь поверху, а третьи — они-то и производили этот странный, слитный топочущий звук — трамбовали глину большими деревянными пестами, заполняя ею пространство между толстыми деревянными досками, и таким образом наращивали высоту стены. Эта сцена напомнила Гектору, как трудятся муравьи, укрепляя свой муравейник. Вглядевшись пристальнее, он заметил, что все работники — белые, одетые в рванину, с непокрытыми головами и босые, истощенные и понурые. Он понял, что это рабы.

Диас вел их по городу, по узким улочкам, утопающим в грязи по лодыжки. Некоторые прохожие были одеты в серые плащи с капюшонами, как у амазихов, но большинство были маврами или арабами в ярких разноцветных куртках с резными пуговицами и в красных шапках. Просторные полотняные штаны ниспадали до середины икры, оставляя ноги голыми, что было разумно, учитывая грязь на улицах, хотя те, кто побогаче, ковыляли в шлепанцах на толстых пробковых подошвах, с трудом вытаскивая их из грязи. По случаю сырой и холодной погоды многие кутались в тонкие белые покрывала, выпростав наружу только правую руку. Горожане почти не выказали интереса к Гектору и его друзьям, и даже Карп с его изуродованным лицом привлекал к себе взгляд далеко не каждого, что навело Гектора на мысль о том, что подобное изуверство для них — привычная императорская кара.

— Вот здесь я живу, — заявил Диас, когда они подошли к невзрачному зданию, похожему скорее на коровник, чем на человеческое жилище.

Они привязали мулов и распахнули дверь. Внутри дом выглядел столь же непривлекательно: большая, скудно обставленная комната — пара столов да простые стулья и скамьи. Несколько дверей вели, очевидно, в спальни, и, должно быть, где-то в задней части дома находилась кухня, потому что Гектор ощутил запах стряпни. Еще он заметил, что в одном углу крыша протекает.

— Я знаю, это не бог весть что, — сказал Диас, — но именно это жилье император отвел своим испанским офицерам. Нам было велено выселить отсюда хозяина-еврея, и хотите верьте, хотите — нет, но теперь этот еврей должен платить Мулаю за то, что мы живем в его доме. Я понимаю, звучит бессмысленно. Но скоро вы убедитесь, что в Мекнесе такое в порядке вещей. Все здесь шиворот-навыворот.

Три белых человека, одетые во что-то, смутно похожее на военную форму, сидели за одним из столов, играли в карты и пили из глиняных кувшинов.

— Позвольте представить вас моим товарищам-офицерам — сказал Диас. — Роберто, Карлос и Лопес. Они, как и я, кавалеристы. Еще с нами живут два мушкетера из Кастильи, но сейчас их нет, ушли в поход. Император воюет на юге, и их послали туда на помощь. Пока они не вернутся, можете жить в их комнате.

Он хлопнул в ладоши и велел принести поесть. Из задней части дома кто-то ему ответил.

За едой, состоявшей из серой пережаренной баранины и кускуса, Диас объяснил своим соотечественникам, что привез изгоев в Мекнес после того, как услышал о мощной мортире.

— Мудрое решение, — сказал человек, которого звали Роберто, лениво тасуя колоду карт. — Если бы Мулай узнал об этом оружии и о том, что ты был рядом и ничего не предпринял, он велел бы тебя кинуть. — Он повернулся к гостям. — К вашему сведению, быть кинутым здесь не означает, что вас, не заплатив ни гроша, вышвырнут из имперской армии. Это выражение имеет буквальный смысл. И вам очень повезет, если вы уцелеете после того, как вас кинут Черные стражи. Они поднаторели в этом деле. Император кивнет, и эти дьяволы налетят, схватят вас, по одному за каждую конечность. Потом подкинут в воздух и отойдут. Этим тонким искусством они владеют в совершенстве. Они точно рассчитывают, каким манером вы взлетите, как высоко, перекувырнетесь ли вы через голову, упадете ли на спину, на бок или физиономией оземь. — Он язвительно усмехнулся. — Немного похоже на то, как рассчитывают полет бомбы, пущенной из той большой пушки, о которой нам поведал Луис. Итак, вы летите вверх, Черные стражи отходят в сторону и позволяют вам грохнуться оземь. Они могут кинуть вас так, что вы упадете, как им захочется. На это их воля — будете ли вы оглушены, или просто в синяках, или сломаете ногу или руку. А если император пожелает, они повторят игру с вами не один раз. Или, если ему вздумается вас прикончить, вы по их милости сломаете себе шею. А когда вас кидают о мраморный пол, то, будьте уверены, это еще надежнее. — И он начал сдавать карты своим товарищам. — Когда ты вошел, — добавил он, глянув на Дана, — мне на миг померещилось, что ты из Черных стражей, и, признаюсь, я струхнул.

— Те сборщики податей с вами были Черными стражами? — спросил Бурдон у Диаса.

— Не совсем, но когда-нибудь они смогут ими стать, — ответил тот. — Черные — это основа армии императора. Некоторых набрали из диких племен. Но большинство воспитываются для этой службы с детства. Это сыновья солдат, которые служили при прошлых правителях, выращенные для воинской жизни. Их учили стойкости в особых лагерях, натаскали в приемах боя на мечах и копьях и стрельбе из мушкета.

Тут вмешался один из испанцев.

— Они не слишком часто пускают в ход мушкеты. Те, что им выдали, дрянной хлам, такой мушкет вполне может взорваться в руках. И порох у них не лучше. В половине случаев он не взрывается. Пехота императора нередко берется за мушкеты только как за дубинки. Но… я самым непозволительным образом прервал поучения нашего друга.

Диас отмахнулся.

— Вы, должно быть, заметили, что мои сборщики податей были чересчур легко одеты, даром что мы ездили в горы. Это часть их воспитания. Им положена только тонкая хлопчатая рубаха и — ни обуви, ни даже тюрбана. После пяти лет такого обучения они считаются годными к службе. Позже отличившиеся в боях могут продвинуться по службе вплоть до отборной части, которая охраняет персону самого императора. Вот тогда-то они и становятся Черными стражами, совершенно преданными Мулаю. Они у него натасканы, как мастифы, злые и готовые напасть на кого угодно. — Офицер вытянул ноги, давая им расслабиться после верховой езды. — Но хватит об этом. Мне пора вернуть мою лошадь в императорские конюшни, да и мулов мы тоже там поставим. И вы своими глазами увидите, что кавалерия Мулая экипирована лучше пехоты.

Снова сев верхом, Гектор и его товарищи под водительством Диаса двинулись по грязным городским улицам в обратном направлении и добрались до больших ворот в стене королевской ограды. Огромные створы из полированной бронзы были распахнуты настежь, и, проезжая под аркой, Луис сказал:

— В прошлом году, когда эти ворота впервые открылись, мы зарыли здесь волчью голову. Император собственноручно зарубил волка — а волк был из его зверинца — ятаганом. Потом повелел нам зарыть голову в середине прохода, а тело зверя опять же собственноручно закопал снаружи на главной дороге. Наверное, здесь считается, что это приносит удачу.

Миновав ворота, он повернул лошадь налево, пояснив, что разумнее не соваться в центр, а объехать.

— Никогда не знаешь, где можно наткнуться на Мулая. Он бродит по дворцу со своей охраной, зыркает глазами во все стороны и сует нос в каждую щель. Если наткнется на строителей, то, говорят, снимает с себя все, остается в одной рубахе, хватает лопату и работает наравне с ними, как бешеный. Но когда он в дурном настроении и вдруг решит, что кто-то отлынивает от работы, то зовет Черных стражей с палками и велит избивать работников прямо на месте.

Проехав немного, они выбрались на широкую, прекрасно мощенную дорогу, проложенную по аркаде, пересекающей неглубокую долину.

— Мне всегда становится немного спокойнее, когда я добираюсь сюда, — признался Диас. — Здесь меньше шансов встретить Мулая. Он проходит этой дорогой, только когда ему взбредет в голову выехать на прогулку с частью своего гарема. Он сажает жен на мулов и ослов, а сам едет верхом во главе процессии, как павлин. Стража из евнухов бежит впереди, разгоняя встречных кнутами и мечами. Но всякий, у кого есть в голове хоть сколько-нибудь здравого смысла, старается улизнуть загодя. А коли не повезет и бежать будет некуда, лучше всего спрятаться за кустом да лечь ничком, лицом в землю, и молить Господа, чтобы тебя не заметили.

Испанец указал на землю под копытами коня.

— Мулай хвастает, что его лошади постоянно ходят по головам христианских пленников. Эту дорогу держат двадцать четыре арки, и под каждой, кроме одной, серединной, устроены камеры. Там-то и держат узников-христиан. Вот и мы, получается, едем по невольничьим узилищам.

— Мы с Даном жили в баньо в Алжире, — сказал Гектор. — Так что знаем, что такое быть рабом.

— И как же вы оттуда выбрались? Обратились?

— Да, мы оба стали турками. Это был единственный способ уцелеть.

Луис понимающе кивнул.

— Почти то же, что и с моим дезертирством со службы в Сеуте и вступлением в армию императора. Беда в том, что вернуться почти невозможно. Вряд ли меня снова примут на испанскую службу, а стало быть, лучше мне провести остаток жизни здесь, или, может быть, я найду способ добраться до Америки, где моя история никому не будет известна, а даже если и будет, никто не обратит на нее особенного внимания. — Он указал на ряд длинных низких построек, стоящих параллельными рядами. — Вот это и есть императорские конюшни. Всякому кавалеристу они покажутся восьмым чудом света.

Вскоре Гектор понял восторг испанца. Конюшни королевского дворца действительно были достойны восхищения. Три мили похожих на сараи построек и целая армия конюхов и служителей. Они усердно трудились, чистили и поили лошадей, убирали конский навоз, вывозя его тачками наружу, к кучам, от которых поднимался легкий пар.

— Здесь никогда не стоит меньше тысячи лошадей, и на каждые пять животных — один служитель, так что стойла содержатся в безупречной чистоте, — сообщил Диас.

Ему явно нравилась взятая на себя роль проводника — он был из тех, кто готов часами говорить о лошадях и об уходе за ними. Лошади были его страстью.

— Обратите внимание на желоба с проточной водой, они идут по всей длине каждой конюшни, и вода уносит конскую мочу. И еще заметьте, здесь нет кормушек. По местному обыкновению лошадей кормят резаным сеном и сладкими травами, разбросав по земле, а ячмень дают в торбах. А вон те строения — это закрома, в которых запаса кормов хватит на полгода, не меньше.

Он прошел в конец одной из конюшен и распахнул дверь в огромное хранилище упряжи — там рядами висели седла и уздечки. По соседству располагалась оружейная — со стойками сабель и мушкетов, и это напомнило Дану марсельский арсенал. Но главный сюрприз испанец приберег на конец. Он привел своих спутников к конюшне размером поменьше, но выстроенной более основательно. Она стояла чуть в стороне от других. Кивнув служителю, он прошел внутрь, и там они увидели две дюжины лошадей в открытых стойлах. Лошади повернули головы к людям, и одна из них тихонько заржала.

— Гляньте-ка, что у них под ногами, — сказал Диас.

Пол под ногами каждого животного вместо обычных опилок или соломы был устелен великолепным турецким ковром.

— Это священные лошади, — объяснил Диас. — Они получают только отборное, перебранное руками зерно и свежую зеленую траву. Никто, кроме самого императора, на них ездить не может, а он делает это очень редко. Зато они идут впереди во время парадов в роскошных попонах из шелка и парчи, в сбруях тисненой кожи с драгоценными камнями, а в гривы и в хвосты им вплетают серебряные и золотые нити. Служитель, как правило раб-христианин, следует за ними и подбирает их навоз в ведро, а другой служитель тут же поднимает им хвосты и вытирает.

— Так ведь старые клячи — отчего им такая честь? — ухмыляясь, спросил Бурдон.

— Оттого, что эти лошади ходили в Мекку, — ответил Диас. — И не стоит смеяться. Если у тебя когда-нибудь возникнут сложности с императором, нет лучшего способа, как броситься под ноги священного коня, когда на нем сидит Мулай, и воззвать к императорской милости. Это, по крайней мере, даст тебе надежду, что твоя мольба будет принята во внимание.

* * *

Спустя два дня в дом, где стояли испанцы, явился гонец из дворца с повелением Диасу предстать перед императором вместе с уцелевшими людьми с галеры, каковые люди должны объяснить действие мощной пушки.

— Я же говорил вам, что Мулай мечтает захватить Танжер, — радовался испанец, поспешая с Гектором и остальными во дворец. — Обычно аудиенции у Мулая приходится ждать неделями.

— Но ведь никто из нас — ни Дан, ни Бурдон, ни Карп — почти ничего не знает о мортире, — возразил Гектор. — Мы только приготовляли бомбы, заряжали и чистили орудие.

— Но вы не могли не заметить очертаний и размеров пушки, толщины ствола, устройства камеры и того, как готовятся бомбы. Если сложить все эти подробности вместе, сведений вполне хватит, чтобы мастер-оружейник Мулая мог сделать копию. А если ему удастся сделать копию, нас всех ждет награда.

Диас был преисполнен уверенности, зато Гектора снедали опасения, когда они с испанцем входили в Ворота Волчьей Головы. Погода наладилась, утро было теплое, яркое. Они прошли по нескольким широким улицам дворцового города. То и дело Диасу приходилось останавливаться, чтобы определить дорогу и не заблудиться, и он извинял себя тем, что со времени его последней аудиенции у Мулая пять месяцев назад слишком многое здесь построили и перестроили.

— Гонец сказал, что император будет ждать нас у кошачьего дворца.

— Это тот, в котором львиная яма? Не очень-то мне это нравится, — сухо заметил Бурдон.

— Нет, нет, там живут именно кошки. Император обожает кошек. У него их больше четырех десятков, всех мастей и пород, от полосатых до чисто белых. Император коллекционирует кошек. Самых примечательных ему присылают со всего королевства, а также из-за границы. У него есть кошки с глазами разных цветов, длинношерстные, кошки, которые любят плавать, и бесхвостые. Он держит их в особом помещении, и они обучены подходить к нему по его зову.

Они шли через беспорядочное и бессмысленное нагромождение павильонов, аркад и двориков, многие из которых были украшены мраморными фонтанами и зеркальными прудами. Обогнули сад кипарисов — он был разбит ниже уровня земли и окружен балюстрадой из яшмы, — а затем обошли вокруг прекрасного здания с колоннадой, которое, как предупредил Диас, было местом пребывания двух старших жен императора. Все изобильно украшали мозаика, ажурная каменная резьба и изящная лепка, и когда Диас рискнул немного срезать дорогу по длинной галерее, идущей через приемный зал, Гектор подивился расписному лепному потолку и полу, выложенному тысячами маленьких плиток, красных, зеленых и белых, образующих квадраты с шахматным узором. Но безлюдность этого замечательного ансамбля построек и открытых пространств создавала впечатление заброшенности — только раз юноша заметил слугу, который тут же скрылся из вида.

Наконец они подошли к маленькой группе придворных, стоявших рядом с еще одним заглубленным ниже уровня земли садом. Сад пересекала дорожка, укрытая лозами, вьющимися по шпалерам, так что получился длинный зеленый туннель. Судя по напряженным лицам придворных, одетых в мавританские платья, они тоже ожидали прибытия императора. Гектор взглянул на огражденное сеткой пространство за их спинами и убедился, что это и есть дворец кошек — множество животных грелись на солнце, спали или прогуливались вдоль сетчатых стен вольера.

О приближении императора предупредила самая большая и самая великолепная из кошек, пятнистое существо величиной с небольшого леопарда. Задолго до того, как люди могли заметить что-то необычное, животное вдруг село и уставилось своими огромными желтыми глазами на зеленый туннель. Потом эта крупная кошка роскошно зевнула, выгнув розовый язык, поднялось на ноги и направилась к ограде, где и уселась снова, неподвижно глядя в сторону туннеля. Придворные зашевелились в ожидании, поправляя одежды, переминаясь с ноги на ногу, слегка покашливая и прочищая горло.

— Вот теперь он идет, — шепнул Диас на ухо Гектору. — Сейчас падем ниц.

Гектор помешкал и успел разглядеть причудливую процессию, приближающуюся по туннелю из шпалер. Впереди шли два необычайно рослых черных солдата в белых одеяниях и с мушкетами. За ними двигались полдюжины женщин под чадрами, и поверх их развевающихся одежд была надета сбруя. Постромки этой сбруи тянулись к плетеной повозке на четырех колесах, которую они, медленно ступая, влекли за собой. По обе стороны повозки также шли Черные стражи, а позади шагал слуга, держа желто-зеленый зонт над человеком, восседающим в повозке. Его голову украшал огромный белый тюрбан, окружностью по меньшей мере в ярд, и даже с такого расстояния было видно, как сверкает драгоценная брошь на его одеянии. Гектор покорно распростерся в пыли, после того как с радостью заметил, что император — ибо кто же еще, как не Мулай, мог ехать в этой повозке? — одет в зеленое.

— Боно! Боно! — прозвучал несколько мгновений спустя глубокий голос, и Гектор понял, что повозка остановилась, император вышел из нее и стоит над своими придворными, простершимися ниц. Но никто из лежащих на земле не пошевелился.

— Аллах ибарак-фи амрик сиди! Да благословит Аллах твою власть! — хором ответили придворные, по-прежнему уткнувшись лицами в землю.

— Можете встать, — объявил император, и Гектор услышал, как придворные поднимаются.

Последовав их примеру, он краешком глаза заметил, что все мавры стоят, смиренно склонив голову и опустив очи долу. Только после того, как официальный ритуал благословений и откликов во имя Пророка был завершен, все подняли взгляды и посмотрели на властелина, которого титуловали «Свет Мира».

Мулай Исмаил оказался вовсе не тучен, чего ожидал Гектор. Это был человек среднего роста с очень черной кожей, из-под огромного тюрбана выглядывало сухощавое лицо с выдающимся вперед крючковатым носом и с толстыми чувственными губами. Борода торчала вперед и была выкрашена в цвет светлого имбиря, как и кустистые брови. Темные глаза, взиравшие на покорных придворных, ничего не выражали, зато Черные стражи, сопровождавшие императора, следили за ними с настороженностью. Держатель зонта теперь стоял прямо за спиной императора и постоянно вращал зонт. Женщины скромно удалились.

— Адмирал! — Голос Мулая прозвучал резко. — Где люди, которые могут рассказать о корабельной пушке?

Султан говорил по-арабски, но Гектор понял, о чем он спрашивает. Один из придворных, важный мавр в темно-коричневом платье, отороченном черной и серебряной тесьмой, жестом указал в сторону Диаса и его спутников и низко поклонился. Мулай сказал что-то, чего Гектор не понял, после чего придворный, который, как догадался Гектор, был командующим флотом Мулая, перевел его слова на испанский с сильным акцентом.

— Его величество Свет и Солнце Мира желает знать о большом орудии, которое находилось на чужестранном судне. Мы слышали донесения, что у какого-то города не оказалось средств защититься от этого оружия.

Гектор почувствовал толчок локтем. Диас, стоявший рядом с ним, таким способом велел ему отвечать. Гектор с трудом сглотнул, а потом решился пойти на риск, о котором размышлял с того момента, как увидел императора. Он ответил по-турецки, обращаясь прямо к императору.

— Ваше величество, это орудие называется мортирой. Оно стреляет ядрами, называемыми бомбами, которые наполнены пушечным порохом, и этот порох взрывается, попав в цель. Ими выстреливают в воздух, и они падают сверху.

Мулай повернул голову и уставился на Гектора. Его глаза были черны, как уголь. Гектора пробрала дрожь, но он не отводил взгляда от большого камня на тюрбане императора.

— Где ты научился так хорошо говорить по-турецки? — спросил Мулай.

— В Алжире, ваше величество.

— А из какой страны ты родом?

— Из страны, имя которой Ирландия, ваше величество.

Мулай немного помолчал, словно обдумывая ответ. Потом вымолвил отрывисто:

— Ты не сказал мне ничего такого, чего я уже не знал бы.

— Как действует это оружие, известно много лет, ваше величество, — продолжал Гектор. — Но только сейчас стало возможно делать бомбы столь разрушительные.

— Достаточно ли они мощны, чтобы разрушить городские стены? — спросил Мулай.

— Полагаю, что да, ваше величество. Если попадут в нужное место.

— Хорошо, в таком случае я желаю иметь в моей армии такие орудия и бомбы, много бомб. Это надо устроить.

Император явно посчитал, что разговор окончен, и устремил свое внимание на других придворных.

— Но ваше величество… — начал было Гектор, как вдруг получил новый тычок в спину, гораздо более чувствительный.

Но поздно, Мулай уже повернулся к нему, и Гектор заметил, что по лицу императора расползается чуть заметный румянец. Очевидно, Мулай не привык, чтобы его прерывали.

— Что такое? — рявкнул он.

— Есть еще люди с того корабля, которые могут знать больше об этом орудии, — Гектор снова решил рискнуть. — Те, которые командовали кораблем. Теперь они ваши пленники.

Мулай посмотрел на адмирала и вопросительно поднял брови.

— Это верно, ваше великолепие, — спокойно подтвердил придворный. — Скоро они прибудут сюда, это младшие начальники и матросы. Они идут пешком.

Довольная улыбка искривила чувственные губы.

— Я так понял, что ты был рабом на этой галере, — сказал Мулай, снова обращаясь к Гектору. — Поэтому я повелеваю тебе допросить этих неверных. Ты расспросишь их о пушке и бомбах и передашь эти сведения моему оружейнику. А покончив с этим делом, можешь помочь моим евреям установить размер выкупа, который мы потребуем от короля Франции за пленных. Мне сказали, что корабль ходил под флагом Франции.

— Прошу вас о милости, ваше величество.

Во второй раз Гектор прервал императора и услышал, как стоявший рядом с ним Диас чуть слышно простонал. И еще он заметил два белесых пятна, появившихся у ноздрей императора. Эти пятна, как его предупредили, тоже были знаком, что император теряет терпение. Но он продолжил:

— Я умоляю ваше величество помочь мне найти мою сестру. Ее захватили корсары, и она находится где-то в Берберии. Ее зовут Элизабет…

Гектор почти видел, как окружающие его придворные отпрянули в страхе, словно желая показать, что не имеют ничего общего с этим святотатцем, оскорбившим их повелителя. Двое из Черных стражей, почуяв то же, с угрожающим видом выступили вперед. И вдруг Мулай рассмеялся. Смех этот выражал недоверие с оттенком жестокости.

— Ты ждешь, что я помогу тебе найти твою сестру? Что это, должно быть, за создание! Красивее гурий в раю, зато ее брат — наглее всех смертных наглецов. — Мулай замолчал и издал какой-то странный звук, вроде фырканья. — Почему я должен интересоваться сестрой какого-то чужака, когда у меня самого имеется сорок три родных и единокровных брата, а сколько сестер — этого даже я не могу сосчитать? Однако ты храбрый человек. Если ты снабдишь меня этим стенобитным оружием, твоя награда будет такова: я прикажу освободить твою сестру, если окажется, что она пребывает в моих владениях. Я сделаю это во имя Пророка, да пребудет с ним мир, потому что он освободил сестру своего заклятого врага Адийя ибн Хатима, когда она оказалась его пленницей. И этим поступком он заслужил преданность Адийя ибн Хатима, который с тех пор стал его бесценным товарищем.

И снова император издал странное фырканье, и на этот раз молчавший Гектор понял, что Мулай подзывает одну из своих кошек. Послышался скребущий звук, и великолепная белая кошка с пушистым хвостом и шкуркой, как пушистый шелк, вскарабкалась по стенке вольеры и спрыгнула на землю. Держа хвост трубой, животное пробежало по саду и прыгнуло в объятия Мулая, который начал укачивать его и гладить, повторяя:

— Помни! Мне нужен стенобой, разрушитель крепостей!

## Глава 17

— А я уж решил, что тебе непременно хочется сломать шею, — проворчал Диас, поторапливая Гектора и остальных. — Такая снисходительность не в обычае Мулая. Никогда нельзя знать, о чем он думает и куда прыгнет. Он может играть с жертвой часами, прежде чем ее разорвать. Тогда все кончается в одно мгновение.

Они возвращались через дворцовый город дорогой, которая привела их к месту, застроенному большими квадратными зданиями, внешне похожими на склады или хранилища.

— Думаю, тебя спасло то, что ты из Ирландии. Наверное, Мулаю доводилось видеть не очень-то много людей из этой страны, и когда ты появился перед ним, чтобы ответить на вопросы о новом чудодейственном оружии и сказал, что ты ирландец, он, должно быть, подумал, что это — перст судьбы. Его мастер-оружейник — тоже ирландец. Он льет и чинит пушки Мулая уже много лет, и среди нас, людей, которые не прочь попировать, он очень даже славится, потому что ему дозволено держать большой запас спиртного. Он утверждает, что в его ремесле без этой жидкости никак невозможно обойтись. Ага! Вон он и сам, тот маленький человек в кожаном переднике. Как раз выходит из литейной.

Гектор увидел сутулого седоволосого человека, появившегося из ближайшего к ним здания — на пороге он утер лицо полотенцем, а потом встал на открытом воздухе, обмахиваясь. Его одежда промокла от пота.

— Здравствуйте, Аллен, — окликнул Диас. — Я привел вам помощников. По приказу самого императора.

Оружейник окинул их совершенно безмятежным взглядом. Гектор решил, что ему лет шестьдесят. Под копной седых волос на лице, потемневшем от постоянно въедающейся в него копоти, светились ясные серые глаза, а руки и обнаженные предплечья покрывала россыпь мелких ожогов и шрамов. Оружейник кашлянул, прочищая глотку, осторожно сплюнул, еще раз утер лицо, после чего ответил:

— Помощь всегда приветствуется, — и вновь окинул взглядом Гектора и его товарищей. Гектор отметил, что голос у него, как и все движения, спокойный и неторопливый. Он говорил по-испански тоже медленно и обдуманно. — Что они будут делать?

— Рассказывать вам о какой-то новой пушке, которую император желает скопировать, — весело ответил Диас. — Это Гектор. Он ваш соотечественник.

— Это действительно так? — спросил старик и, обратившись к Гектору, сказал: — Я — Шон Аллен из Меаха, хотя прошло много лет с тех пор, как я был там. А вы?

— Гектор Линч из графства Корк, а это мои друзья — Дан с Карибских островов, Жак Бурдон из Парижа, а Карп — болгарин, хотя он немой.

Оружейник бросил на Карпа довольный взгляд и сказал:

— Стало быть, болгарин уже не балагур.

Никто не понял каламбура, и он добавил:

— Что болгары, что балагуры — все люди опасные. Среди них много смутьянов. У болгар это как-то связано с их верой. Говорят, они страшные еретики. Ну а мне-то все едино.

Он замолчал и снова утер лоб.

— Я насмотрелся изуверства на родине при осаде Лимерика зятем Кромвеля, Айртоном. Я обихаживал его пушки и чинил их, но то, что он сделал с людьми, которые ему сопротивлялись, навсегда внушило мне отвращение, и я покинул бедную Ирландию. С тех пор я служил султану в Истанбуле, бею в Тунисе, а теперь — императору Марокко. Всем нужно оружие, и они нанимают тех, кто знает, как его сделать. А теперь расскажите мне о той пушечке, которую я должен скопировать. Что в ней такого особенного?

— Я не знаю, как она устроена, — ответил Гектор. — Но это короткое и толстое орудие, которое стреляет горящими бомбами в небо, и бомбы падают на город и взрываются.

— Ничего нового тут нет, — заметил оружейник, отирая полотенцем на этот раз затылок. — Мортиры в ходу уже много лет. У Айртона при осаде Лимерика было четыре мортиры, а один мадьяр создал воистину огромную мортиру для Великого Турка,[12] когда тот осадил Константинополь, и было это двести лет назад. Я видел эту гигантскую мортиру — она выставлена напоказ. Она столь велика, что стреляла каменными ядрами весом в пять сотен фунтов. Вот и прикиньте, сколько времени уходило у каменщиков на каждое ядро, чтобы обколоть его, обтесать и точно подогнать. Целая вечность. Многовато для беглой стрельбы.

— А та, что мы видели, метала готовые полые ядра, снаряженные разного типа запалами. Одни из них срабатывали, другие — нет. Пушка стояла на галере, и вот почему мы оказались здесь. Она так растрясла галеру, что та распалась на части.

Гектор замолчал, заметив, что оружейника заинтересовало что-то из сказанного.

— Мортира на корабле? Это что-то новенькое, — задумчиво проговорил Аллен. — Какой-то деревенщина не сумел компенсировать отдачу. Здесь требуется другого рода ложе, не такое, как у наземных пушек. Что-нибудь этакое, что позволило бы вертикальный удар перевести в горизонтальное движение. Я слышал, что какой-то голландец — кажется, его имя Кухорн — создал улучшенную мортиру, возможно ту самую, что стояла на борту этого корабля.

Он размышлял вслух, пытаясь представить себе, с какими проблемами ему предстоит столкнуться, решая новую задачу, поставленную императором. И Диасу пришлось его прервать.

— Шон, мне пора. Ваших новых помощников я оставляю с вами. Полагаю, у вас найдется для них местечко.

— Да, разумеется, — рассеянно откликнулся оружейник. — Я скажу, чтобы о них позаботились.

Аллен вернулся к зданию, из которого появился, и распахнул дверь. И его гостей обдало таким жаром, что они попятились, хотя оружейник как будто и не заметил зноя. Он повел Гектора и остальных внутрь.

— Это и есть литейная, — пояснил он, когда они обходили яму, заполненную массой мерцающего расплава. — Несколько часов назад у нас была отливка, и теперь мы ждем, когда металл остынет. Отливка — ничего особенного, просто маленькая медная кулеврина. Император любит похвастаться, что у него настоящая оружейная литейная, а на самом деле у нас нет условий, чтобы отлить что-либо размером побольше. В основном наша работа — это ремонт поврежденных пушек да литье ядер или крупной картечи для полевой артиллерии. Десятифунтового ядра достаточно, чтобы пробить глинобитные стены, которые возводят племена в этой стране. Но настоящая осадная пушка, вроде той, о которой вы толкуете, — совсем другое дело.

Пройдя литейную насквозь, они вышли через противоположные двустворчатые двери на узкую дорожку, которая привела к зданию еще бо́льших размеров. Это был склад оружия. Здесь в многоярусных стойках хранились сабли и мушкеты, пистоли — в лотках, пики — в связках, а еще здесь было множество короткоствольных ружей с раструбами. На крюках висели связки патронташей, и тут и там на полу грудами лежали доспехи, латы, наколенники и шлемы всевозможных видов и в самой разной степени сохранности.

— Император терпеть не может выбрасывать что-либо, пригодное для войны, — объяснил оружейник. — Половина этого хлама — такая древность, что уже ни на что не годится, вроде тех аркебуз. Но когда Мулай приходит с проверкой, он может вдруг потребовать, чтобы ему предъявили какое-нибудь оружие, которое он видел когда-то, и если таковое немедленно не обнаружится, начинается истинный ад. Эй ты там! — крикнул он пареньку, который ставил на полку старомодный испанский шлем. — Не ставь просто так. Сначала заверни в бумагу, чтобы он не потерял блеска.

Гектор отметил, что оружейник сказал это по-английски.

— А что, в оружейной все понимают английский? — спросил он.

— Надеюсь, что так, — ответил ирландец. — Здесь у меня работают два десятка парней, и все они — англичане. Это еще один выверт Мулая. Каждый раз, когда его люди захватывают какого-нибудь молодого англичанина, его направляют ко мне, в арсенал. По-моему, Мулай думает, что из англичан выходят наилучшие оружейные мастера и кузнецы.

— А это так? — спросил Гектор.

— Смотря по тому, с кем ты говоришь. Французские литейные в Льеже числятся среди самых передовых в мире, а испанцы заявляют, что делают самые лучшие замки для мушкетов. Итальянцы хорошо пишут о теории оружейного дела; а вот голландцы — великие новаторы. А судя по тому, что я видел в литейной рядом с Истанбулом, могу заверить, что турецких тюфекчи, как они называют своих оружейников, никак нельзя назвать неумехами.

Они вошли в комнату — это явно был кабинет Аллена, отделенный перегородкой от остальной части склада. Оглядевшись, Гектор заметил полки с книгами, посвященными искусству оружейного литья, производству пороха и ракет. Аллен аккуратно прикрыл за собой дверь кабинета и, открыв буфет, добыл из его недр большую зеленую стеклянную флягу и несколько стаканов.

— Это одно из преимуществ моего положения, — объявил он и, вытащив из фляги затычку, наполнил стаканы. — Великое благо, что при изготовлении зажигательных боеприпасов иногда требуются алкогольные пары. Взять хотя бы исправление порченого пороха, или его восстановление, как вы могли бы это назвать. Мы получаем большое количество скверного пороха. Либо он отсырел в армии императора во время кампании, либо, вполне возможно, был захвачен на каком-либо чужом судне, и оказалось, что он слишком долго пролежал в корабельном трюме. Император бывает весьма доволен, когда получает такую дань, но если этот порох не довести до ума, он ни на что не годится. Итак, что у нас?

Оружейник глотнул из своего стакана, подошел к книжной полке и взял оттуда какую-то книгу. Она была написана на латыни и озаглавлена «Великое искусство артиллерии». Вне всяких сомнений, Аллен был человеком образованным.

— Вот что здесь написано, — продолжал оружейный мастер. — Делаем эликсир из двух мер бренди, одной меры белого виноградного уксуса и очищенной селитры и добавляем по полмеры серных масел и самфира. Потом разбрызгиваем этот эликсир над испорченным порохом и ставим на солнце сушиться. Когда порох полностью просохнет, снова засыпаем его в бочки и ставим на сухой склад. Он становится как новый. — Аллен захлопнул книгу и сделал еще глоток. — Разумеется, после этой операции остается бренди, и просто диву даешься, какую жажду испытывает человек, пребывая в литейной.

Заметив, что Гектор едва пригубил свой стакан, он продолжил:

— А ты пей, пей! Ты ведь явно не трезвенник. Это было бы слишком огорчительно, учитывая то, что ты появился с нашей родины.

— Нет, не трезвенник, — ответил Гектор. — Мы с Даном приняли ислам, будучи рабами в Алжире. У нас не было выбора. И кроме того, мы насмотрелись на турок, которые приходили выпить в таверну баньо. Никто из нас особенно не привержен религии.

— Вполне понятно. Половина пленников здесь, в Марокко, принимает ислам просто для того, чтобы сделать свою жизнь более выносимой. Упорствуют в основном фанатики. — Оружейник добыл из ящика своего стола бумагу и перо. — А теперь опиши-ка мне ту мортиру на вашей галере.

— Может быть, будет проще, если Дан ее нарисует, — предложил Гектор. — Он мастер орудовать пером и чернилами.

— Ладно, пусть так, — согласился Аллен, отдал перо мискито и стал смотреть, как Дан быстро набросал мортиру на полозьях.

— А! Вот она — ошибка. Ложе пушки устроено неверно. Если бы оно было таким, чтобы мортира при выстреле откатывалась назад, а не была намертво закреплена, пушка не расшатала бы фордек. Наверное, для того чтобы погасить отдачу, можно использовать коромысла или выгнутое ложе. — Взяв у Дана перо, он быстро начертил эти устройства. — Вот мы почти и разрешили одну задачу, но не это нужно императору. Он-то жаждет заполучить бомбы, и чтобы бабахали погромче и взрывались сильнее. Вы можете рассказать мне что-нибудь о них?

— Они примерно двенадцати дюймов в поперечнике и совершенно круглые, — ответил Гектор, — за исключением отверстия, через которое их наполняли и зажигали. На этом месте был воротник, вроде горлышка на вашей фляге, только гораздо короче. Шары уже были заправлены порохом, когда их погрузили на галеру, но в те из них, которые требовалось дозаправить, мы засыпали порох через отверстие, а потом затыкали его запалом. — И он описал разные типы запалов, а под конец добавил: — У этих ядер имелись маленькие ручки с обеих сторон запала, так что мы с Карпом, когда загружали их в мортиру, брались за них. Каждая бомба весила, должно быть, фунтов сорок.

Аллен задумался.

— Полагаю, полые шары были отлиты, а не выкованы. Литое железо взрывается с силой гораздо более разрушительной, разбрасывая мелкие осколки металла и причиняя больший ущерб. Но толщина стенки шара должна быть рассчитана точно, и количество пороха внутри тоже, и порох должен быть высшего качества. — Он вздохнул. — А это здесь непросто — добыть нужный порох для изготовления бомб. Я уже говорил, большая часть пороха, что хранится у нас на складе, порох восстановленный, и он не годится.

— Я работал на каменоломне в Алжире, — осмелился сказать Гектор, — и помню, как ненадежен был обычный гранулированный порох. Порох, который мы использовали на галере для заправки бомб, а также для заряда самой мортиры, был мельче и очень черный.

— А ты узнал бы его, если б увидел? — спросил Аллен.

— Думаю, да.

— Тогда пошли со мной, — скомандовал оружейник. — Остальные могут остаться здесь и налить себе еще по стаканчику. Мы ненадолго.

Аллен повел Гектора в низкое, приземистое здание без окон, наполовину заглубленное в землю, с необычайно толстыми стенами из камня. Отперев тяжелую дверь, он провел молодого ирландца на пороховой склад. Тот был на две трети пуст — примерно сотня бочонков и бочек стояла на полу.

Аллен прошел в дальний угол, где стоял один-единственный маленький бочонок. Наклонив бочонок на ребро, Аллен перекатил его поближе к распахнутой двери, к свету и вытащил затычку. Отсыпав немного пороху себе на ладонь, он подставил ее Гектору.

— Такой порох вы использовали для галерной мортиры? — спросил он.

Гектор взглянул на кучку черных гранул.

— Да, такой или очень похожий.

— Так я и подумал. Это французский порох. Самый лучший порох для пистолей, и найти такой трудно, — проворчал мастер.

Поставив затычку, он откатил бочонок обратно на место и вывел Гектора из порохового погреба. Когда Аллен старательно запер дверь, Гектор спросил:

— А вы сможете добыть такого пороха столько, чтобы хватило для бомб?

— Мы не можем сами изготовить порох такого качества здесь, а поставщик, скажем так, ненадежен, — ответил Аллен. Он икнул, и Гектор понял, что оружейник уже слегка пьян. — Это корсар, который заходит в Сали. В основном он действует в Атлантике, вблизи испанских берегов или даже дальше, в самом Ла-Манше. Сали устраивает его, когда у него появляется интересный товар на продажу. Он — наш соотечественник, который надел тюрбан, как и ты, хотя гораздо более основательно. Зовут его Хаким-мореход.

По спине у Гектора побежали мурашки.

— Хаким-мореход, — повторил он. — Это тот корсар, который взял меня в плен.

— Не держи на него зла. Похищение людей — основная часть его дохода, и он достаточно приличный человек.

Гектор старался, чтобы голос его звучал твердо.

— А я смогу как-нибудь встреться с ним?

Аллен настороженно взглянул на него.

— Ты ведь не собираешься ему мстить, а? Я бы не советовал.

— Нет, нет. Я только хочу задать ему пару вопросов. Как вы думаете, когда Хаким-мореход будет здесь опять?

— Невозможно сказать. Он приходит и уходит, когда ему вздумается. Он может появиться на следующей неделе, в следующем месяце или, может, вообще никогда, если утонет в море или умрет от чумы. Но у него есть одно свойство — там, где начинается война, он тут же появляется и первым приходит в порт с трофеями.

Гектор лихорадочно соображал, пытаясь найти еще какую-нибудь нить, которая могла мы привести его к мореходу.

— А порох, который он продает императору? Откуда он берет его?

— Думаю, у него хорошие связи на побережье Испании. Там множество маленьких бухточек, где можно назначить встречу с теми, кто не прочь продать боеприпасы по самой выгодной цене, и их не волнует, куда пойдет это оружие и этот порох.

— Но вы же говорите, что это порох французского производства. Как может Хаким его добывать?

— Пистольный порох — ценный товар. Он может пройти через несколько рук, от одного контрабандиста к другому, пока не попадет к кому-то вроде Хакима, у кого есть постоянный рынок сбыта для этого товара.

— И вам совершенно неизвестно, где могут быть эти контрабандисты и как они связываются с корсаром?

Оружейник испытующе посмотрел на Гектора.

— Зачем тебе так нужно встретиться с Хакимом?

— Он может помочь мне найти мою сестру. Ее захватили тогда же, и с тех пор я ничего о ней не слышал. Я поклялся, что найду ее.

Аллен немного подумал, а когда заговорил, в голосе его звучало сочувствие.

— Хотел бы я тебе помочь. Я знаю Хакима с давних пор, когда он пришел сюда, чтобы продать дрянные мушкеты. Я как-то спросил у него, не может ли он обеспечить мне поставку лучшего пороха, а он сказал, что посоветуется с каким-то человеком, кого он назвал то ли Тизонни, то ли Тизоном, не помню. Он никогда больше не упоминал этого имени, а я никогда не слышал о нем, во всяком случае в этих краях. И если контрабанда — основное ремесло этого Тизонни или Тизона, то это скорее его кличка, а не настоящее имя. Тогда отыскать его будет еще труднее, чем самого Хакима.

Гектор и оружейный мастер вернулись в оружейную, где увидели Дана, осматривающего мушкет из коллекции.

— Что ты о нем думаешь? — спросил Аллен.

— Именно такие ружья в ходу у меня на родине, среди моего народа. Я не думал, что найду здесь такое. Этому ружью по меньшей мере пятьдесят лет. У него старинный фитильный запал, — заметил мискито.

— Воистину, это так. Ты имел дело с ружьями?

— Дома на родине и немного в мастерской Галерного корпуса короля Людовика в Марселе.

Мастер-оружейник довольно фыркнул.

— Сболтнул лишнего, вот теперь и поработаешь. Помогать мне стряпать эту самую бомбу — толку мало, от тебя будет куда больше пользы, если ты присмотришь за английскими парнями здесь, в оружейной. Покажешь им, как чинить старое оружие. А твой друг-француз и этот немой бедолага пусть тебе помогают. Тем временем Гектор поможет мне соорудить для Мулая стенобитное орудие.

— Может, мне стоит для начала поговорить с другими уцелевшими, — предложил Гектор. — Они дойдут до Мекнеса через пару дней, и тогда я смогу расспросить их и получить какие-либо новые сведения. Они все сделают, чтобы поскорее освободиться. Мулай уже назначил меня посредником на переговорах об их выкупе.

— Именно такая причудливая мысль может развлечь императора, — согласился Аллен. — Наш друг Диас сообщит нам, когда прибудут пленные с галеры и где их поместят. Он бывает здесь почти каждый вечер, потому что ему и его дружкам по душе мой бренди.

* * *

Прошло еще несколько дней, когда Диас наконец доложил, что комит Пьекур и другие пленники с «Герасима» добрались до Мекнеса. Их поместили вместе с дворцовыми рабочими в камеры, встроенные в аркаду под дорогой, ведущей к королевским конюшням. На другой день к вечеру, когда все рабы возвращались с работ, Гектор отправился на поиски своего бывшего хозяина. Идя вдоль ряда из двадцати четырех арок, он заметил хорошо узнаваемую фигуру Якупа, начальника гребцов. Турок-отступник сидел на корточках, прислонившись головой к каменной кладке колонны, поддерживающей дорогу. Он был обнажен до пояса. Крест с раздвоенным основанием на его лбу был отчетливо виден. Когда Гектор подошел, из арки появились еще два человека, занятые разговором. Один — высокий, аскетического вида, и Гектор его не узнал. У другого была светлая кожа и низко подстриженные рыжеватые волосы. Это был Пьекур. На обоих были просторные рубахи и хлопчатые штаны — одежда рабов.

— Добрый вечер, комит, мне бы хотелось кое о чем переговорить с вами, — тихо сказал Гектор.

Вздрогнув, Пьекур прервал разговор и круто повернулся. При этом косые лучи вечернего солнца упали на лицо его собеседника, и Гектор увидел, что это, изначально красивое, лицо с правой стороны, от глаза и донизу, обезображено россыпью маленьких темно-синих пятнышек.

— Кто вы? — спросил Пьекур. Мгновение спустя в глазах его мелькнуло узнавание. — Ты ведь с галеры, а? Средний гребец, третья скамья, левый борт.

— Так точно, комит, — сказал Гектор. — Но теперь я состою на службе у мастера-оружейника и литейщика его величества Мулая Исмаила.

Рот Пьекура скривился в издевательской усмешке.

— Подумать только, мы уже встречались с твоим товарищем по скамье, темнокожим. Он расспрашивал нас сразу после того, как нас взяли в плен. Значит, еще одна из моих собак уцелела. Чего тебе нужно?

— Мне нужно поговорить с человеком, который занимался мортирой на «Святом Герасиме», а также с капитаном и всеми, кто может сообщить сведения об этом орудии.

Лицо Пьекура осталось бесстрастным.

— В таком случае тебя ждет разочарование. Мортирщика и капитана здесь нет. После того как галера затонула, капитан взял две корабельных лодки и направился на запад вдоль берега искать помощи. Бомбардир отправился с ним.

— А нет ли кого-нибудь еще, кто мог бы дать мне какие-нибудь сведения о мортире? Это помогло бы всем. Император расположен миловать тех, кто ему помогает.

— Это недостаточная причина ни для меня, ни для кого-либо другого, чтобы помогать неверным. Напротив, ты оказал бы себе немалую услугу, если бы послал весть в Алжир Ифраиму Коэну, еврею, который занимается выкупами. Как только он узнает, что нас держат здесь, он устроит наше освобождение. Я уже говорил об этом твоему темнокожему другу, и ты можешь получить хорошую награду. Позже ты и твои друзья по третьей скамье могли бы получить королевское прощение от его величества короля Людовика. У меня есть друзья, которые способны это устроить.

— Вы опоздали, Пьекур. Мулай Исмаил уже отдал приказ о вашем выкупе. А вести переговоры с его личным посредником по выкупам здесь, в Мекнесе, должен я.

Комит по-прежнему казался совершенно спокойным.

— За нас возьмут не слишком много. Здесь только я да младшие комиты и несколько простых матросов. Старшие ушли на лодках. Повторяю: чем быстрее ты пошлешь сообщение в Алжир, тем выгоднее для тебя.

В поведении Пьекура было что-то подозрительное. Он явно что-то скрывал.

— Я на минуту загляну в вашу камеру, — сказал Гектор.

Пьекур пожал плечами.

— Тебе не требуется мое разрешение.

Войдя в камеру, Гектор мгновенно вернулся в те времена, когда жил в Алжире в баньо. Проем арки с противоположной стороны был заложен сплошной кирпичной кладкой, а с этой стороны имелась двустворчатая дверь, которая запиралась на ночь. В результате получался высокий узкий колодец, куда свет и воздух проходили только через два маленьких оконца, расположенных высоко в дальней стене. Гектор огляделся, и его поразила чистота в камере. Наведшие эту чистоту люди подметали пол, уничтожая последние следы мусора. Все стояло на своих местах. Было очевидно, что обитатели этой камеры блюдут корабельные порядки. В качестве спальных мест французы соорудили койки из длинного бруса и циновок. Благодаря высоте камеры эти койки были четырехъярусными, и на верхнюю можно было попасть только по лестнице. Несколько кроватей были заняты людьми, отдыхавшими после трудового дня, в то время как другие играли в карты, сидя за самодельном столом между койками. Среди играющих в карты были два младших комита, подчиненных Пьекура, и парусный мастер, работавший на рамбаде. Они глянули на Гектора без всякого выражения и вернулись к игре. Юноше пришло в голову, что корабельные комиты и свободные матросы знали галерников, сидящих на веслах, лучше, чем эти последние знали обитателей полуюта. И Пьекур был прав, нигде не видно мортирщика, который мог бы ответить на вопросы о пушке и бомбах.

Выйдя из камеры, Гектор увидел, что Пьекур нарочно расположился так, что мог не обращать внимания на незваного гостя. Он сидел рядом с начальником гребцов, тоже прислонясь к колонне. У обоих глаза были закрыты, они грелись на солнышке, ожидая, когда узникам придется вернуться в камеры, где их запрут на ночь. А человека с лицом в рябинах нигде не было видно.

Возвращался Гектор уже в густеющих сумерках, и что-то его тревожило. Что-то он прозевал, не заметил. Пьекур был слишком холоден, слишком сдержан. Похоже, этим своим нарочито небрежным безразличием он пытался отвлечь внимание Гектора.

На следующий день он поделился своим беспокойством с Даном. Они стояли в оружейной, и мискито внимательно рассматривал длинный ствол старомодного мушкета. За верстаком по соседству Жак Бурдон разбирал устаревший спусковой механизм того самого ружья.

— Пьекур что-то скрывает, — говорил Гектор. — Или попросту врет.

— Ничего удивительного, — отозвался Дан. — В баньо, если помнишь, было разумное правило: с чужаком или с начальством языка не распускай — накличешь беду на себя или на своего друга.

— Но здесь что-то большее. Пьекур старался вовсе избежать разговора со мной. Такое впечатление, что кому-то из пленных известно о мортире слишком многое, но комит не желает, чтобы я обнаружил этого человека.

— А ты уверен, что мортирщика среди них нет?

— Совершенно уверен. Я внимательно все осмотрел. Его там нет. Впрочем, я узнал одного из тех, кто обычно работал на рамбаде.

— Вряд ли кто из матросов что-либо знает, — откликнулся Дан. Он поднял мушкет вверх, к свету, и заглянул в дуло. — Если помнишь, команда рамбады испугалась, что мортира или бомба на палубе взорвется, и во время испытаний держалась от рамбады подальше. — Он взял маленький напильник и поскреб ржавчину на стволе, после чего опустил мушкет и крикнул Бурдону: — Нет смысла налаживать курок, Жак! Это ружье проржавело так, что взорвется в руках у того, кто вздумает из него стрельнуть. Пусть кто-нибудь из парней отдраит его и поставит обратно в стойку, чтобы оно выглядело как новое, если Мулай нагрянет сюда с проверкой. Только ни в коем случае нельзя пускать его в дело. Я запрещаю.

— Это одно из тех ружей, которое я когда-то получил от Хакима-морехода, — заметил Аллен. Он только что вышел из своей выгородки и направлялся в литейную, где новую медную кулеврину должны были извлечь из формы. — Эти мушкеты были сделаны специально для продажи за границу. Дрянь и дешевка.

Повернувшись к Гектору, мастер спросил, узнал ли тот что-либо новое о галерной мортире. Когда же Гектор признался в своих подозрениях, что комит-француз с «Герасима» о чем-то умалчивает, Аллен предложил пойти другим путем.

— Почему бы тебе не сходить к Йосефу Маймарану, посреднику Мулая по выкупам? Поговори с ним. Он очень неглуп. Выясни, не может ли он предложить какой-либо способ надавить на комита и заставить его говорить. Я очень хорошо знаю Йосефа, потому что получаю бренди и спирт от евреев, поскольку только они имеют право на перегонку. Я пошлю с тобой кого-нибудь из этих английских мальчишек, он проводит тебя до дома Маймарана. Живет он, конечно, в еврейском квартале, так что тебе придется объявить стражнику у ворот, к кому и зачем ты идешь.

* * *

Меллах, еврейский квартал, располагался в глубине лабиринта узких улочек в тылу дворцового города, и парнишка, проводник Гектора, получал страшное удовольствие, объясняя, что название сие означает «место соли», поскольку еврейским мясникам вменено в обязанность засаливать головы предателей, прежде чем эти головы будут выставлены на городских воротах. Юнцу к тому же удалось заблудиться, и только следуя за незнакомым человеком в черной еврейской ермолке и плаще, при этом босоногом — мальчик объяснил, что евреи ходят босыми по повелению Мулая, — они наконец добрались до ворот в стене, окружающей еврейское гетто. Здесь Гектора и его провожатого впустили, получив небольшую мзду.

Дом Йосефа Маймарана стоял в конце узкого проулка, а неказистую, некрашеную дверь, слишком заглубленную в стену, легко было не заметить. Неказистый вид дома вполне соответствовал таковой же внешности его владельца, который встретил и приветствовал гостей весьма настороженно. Маймарану было никак не меньше шестидесяти, и столь печального лица Гектор, пожалуй, никогда еще не видел. Под скорбными глазами лежали глубокие тени, а уголки маленького рта под выступающим носом, всегда опущенные, изображали вечное уныние. Гектору пришлось напомнить себе, что Йосеф Маймаран, по словам Аллена, — один из богатейших людей Марокко. Его богатство помогло Мулаю прийти к власти, и он был признанным главой еврейской общины. Это значило, что ему не привыкать ходить по острию ножа. Нередко, когда Мулай нуждался в деньгах, от Маймарана ждали, что он извлечет средства из кошельков своих товарищей-евреев, и он не смел даже заикнуться о возвращении хотя бы гроша из суммы, одолженной императору: ведь попробуй он заикнуться, тут же попал бы в лапы Черных стражей.

— Я пришел поговорить о пленниках с французской галеры «Святой Герасим», — осторожно начал Гектор. — Император повелел мне помогать вам в переговорах об их выкупе.

— А разве я этого не знаю? — ответил Маймаран, который делал свои деньги на том, что всегда был осведомлен о самых последних прихотях императора.

— Еще он пожелал иметь осадное орудие, подобное тому, что находилось на галере, и для этого мне поручено получить сведения от пленных.

— И вам это удалось?

— Пока нет. И я подумал, нельзя ли уменьшить величину их выкупа в обмен на сотрудничество в этом деле.

— Это предположение чревато, — заметил еврей и, глядя на молодого ирландца, стоящего перед ним, подумал, понимает ли этот молодой человек, как может разъяриться Мулай, узнав, что его лишили полного выкупа?

— Шон Аллен полагает, что вы сумеете предложить другой выход.

Маймаран сделал вид, что обдумывает предложение. На самом же деле он уже решил увильнуть от всякого решения. И он развел руками, изобразив беспомощность.

— На данный момент я даже не знаю, чем могу быть вам полезен. Мне слишком мало известно об этом. Не мешало бы выяснить побольше о пленных французах — нужны любые подробности, которые помогли бы мне подсчитать размер выкупа.

Гектор огорчился.

— А не стоит ли связаться с другими посредниками? Некий Пьекур, старший у этих пленных, дважды просил меня, чтобы кто-нибудь послал весть об их пленении в Алжир. Очевидно, там есть кто-то — некий Ифраим Коэн, который может ускорить их освобождение.

На этот раз нерешительность Маймарана была вполне искренней. Предложение Гектора удивило его. Конечно, Маймаран знал, что в Алжире делами и переговорами о выкупах ведает семья Коэн. Он уже входил с этими людьми в сношения, хотя не по выкупам, а по торговым делам. И снова еврей проявил осторожность.

— А этот Пьекур сообщил вам, по какой именно причине нужно снестись именно с Ифраимом Коэном?

— Нет. Он только просил, чтобы кто-нибудь связался с ним.

— Странно…

«Это очень странно, — подумал Маймаран, — что какой-то комит из французского Галерного корпуса хорошо знает, кто есть кто среди главных посредников по выкупам в Алжире».

— Опять-таки, не кажется ли вам, что об этих французах следует узнать побольше? Один из моих помощников посетит их и, оценив величину выкупа — он в этих делах знаток, — доложит мне. Пока же советую вам разузнать о них все, что сможете. Вы же сами сказали, что такова воля императора — чтобы вы действовали как посредник, не так ли?

Последним замечанием Маймаран возложил всю ответственность на Гектора и на этом закончил беседу.

* * *

Луис Диас сидел в кабинете Шона Аллена, когда туда вернулся Гектор, и усмешка на лице испанца мало соответствовала разочарованию в голосе оружейника.

— Только-только император пожелал получить разрушитель крепостей, — говорил Аллен, — и вот тебе на: вдруг извещает, что ему желательно устроить огненную фантазию. Это значит, что нам придется потратить часть наших малых запасов пистольного пороха и для опытов с бомбами его останется еще меньше.

Гектор испугался.

— Неужели император хочет выстрелить кем-то из пушки?

Диас громко рассмеялся.

— С чего ты взял?

— В алжирском баньо турки-стражники обвиняли нас в фантазиях, если мы делали или говорили что-то неподобающее.

— Здесь, слава богу, под «фантазией» понимают совсем другое, — успокоил оружейник. — Здесь устраивают такую «фантазию», от которой наш друг, помешанный на лошадях, приходит в восторг. В ней участвует множество весьма возбужденных всадников, гарцующих на лошадях и палящих из ружей в воздух. Это эффектно и расточительно. Называется Лааб аль-Баруд, или Пороховая игра, и требует уймы пороха.

Луис Диас ухмыльнулся еще шире.

— Шон, хватит ворчать. Наш молодой друг заслужил выходной — пусть отдохнет от этой продымленной дыры. Я возьму его и его товарищей посмотреть на представление. А тем временем, будьте так добры, выдайте мне полбочонка хорошего пистольного пороха, чтобы я без лишних проволочек доставил его в королевские конюшни. Фантазия назначена на сегодня, после вечерней молитвы. На болтовню не осталось времени.

Когда Гектор с товарищами под водительством Диаса двинулись прочь от арсенала, а за ними по пятам шел слуга, ведущий мула, груженного драгоценным порохом, Диас продолжал с не меньшим воодушевлением:

— Фантазия — воистину нечто необыкновенное. Вы никогда ничего подобного не видели. Две или три сотни первоклассных всадников на самых лучших лошадях в мире…

Они подошли к дороге, проложенной над головами пленных христиан, и Диас посоветовал ждать здесь.

— Это самое лучшее место для тех, кто хочет увидеть наше представление. На подготовку уйдет часа два, не меньше, а вы тем временем можете провести время с вашими бывшими дружками по галере. Сегодня ведь нерабочий день, и у них тоже выходной. Однако оставьте здесь кого-нибудь, пусть держит ваши места, потому что скоро сюда набежит целая толпа.

Остался Дан, а Гектор с Карпом и Бурдоном спустились в низину и направились к той арке, где помещалась команда «Герасима». Они задумали подвергнуть Пьекура перекрестному допросу, но когда добрались до камеры, некий угрюмый обитатель сообщил им, что комита нет, равно как нет и начальника гребцов. И никто из французов не мог сказать, куда они подевались. У Гектора создалось такое впечатление, что команде было приказано не отвечать ни на какие вопросы и всячески препятствовать ему, Гектору, если он вновь объявится здесь со своими вопросами. Только Бурдон, когда вору удалось разговорить своих соотечественников — они его не узнали, — смог выяснить, что комит и начальник гребцов отправились к мессе.

— Стало быть, у них там, в последней арке, устроена тайная часовня. Служат два француза-священника. А в Мекнес они приехали, чтобы вызволить из плена еще каких-то французов. Мулай заставляет их ждать уже несколько месяцев и что-то темнит насчет размера выкупа. А они тем временем устраивают тайные службы. И комит и еще два человека с галеры теперь как раз там.

— Карп, пойдем-ка в часовню, посмотрим? — попросил Гектор. — Кажется, одному мне являться туда опасно. Жак, а ты, пожалуй, постоишь снаружи да поглядишь. Предупредишь нас, если заметишь, что ловушка может захлопнуться.

Все трое направились к дальней арке. Она была гораздо меньше остальных, и в ней имелась деревянная дверь. Гектор тихо приоткрыл ее и проскользнул внутрь, Карп следом за ним.

Скоро их глаза привыкли к почти полной темноте. Служба была в разгаре. Эта небольшая узкая камера могла вместить в себя не более двух десятков прихожан. Все они, теснясь, стояли на коленях, лицом к переносному алтарю, поставленному у противоположной стены. Перед алтарем, тоже на коленях, стоял священник, молитвенно сложив руки. В этой каморке окон не имелось, свет шел только от одной-единственной свечи на алтаре. Она освещала крест, сделанный из плетеной соломы и прикрепленный к стене. В густом сумраке невозможно было разглядеть ни лиц, ни одежд молящихся. Казалось, все они — в одежде невольников, хотя Гектору показалось, что он узнает широкие плечи начальника гребцов. Никто из прихожан, погруженных в молитву, не повернул головы, все тихо вторили молитвенным взываниям священника.

Стараясь не привлекать к себе внимания, Гектор опустился на колени. Рядом с ним преклонил колени Карп. Люди стояли так тесно, что колени их едва не касались голых пяток впередистоящих. Гектор склонил голову, удивляясь истовости молящихся. Дышать в часовне было нечем — запах сгрудившихся тел бил в нос. Юношу восхищала и храбрость священника, который рисковал головой, устраивая подобные службы, и пылкая преданность его паствы.

Не сразу он осознал, что Карп, стоявший бок о бок с ним, как-то дергается. Поначалу это была только легкая дрожь, но скоро она превратилась в явные телодвижения, непроизвольные содрогания, сотрясавшие все тело. На мгновение Гектору почудилось, что у Карпа припадок. Глаза болгарина были широко распахнуты. Он вперил взгляд в землю с таким ужасом, будто увидел там нечто невообразимое. Гектор пытался понять, что же так напугало его товарища. В полутьме он различил ноги человека, стоявшего на коленях прямо перед Карпом, и, вглядевшись внимательнее, заметил на подошвах этих ног клейма. Кто-то выжег в плоти по кресту, оставив глубокие шрамы.

Опасаясь, что Карп привлечет к ним внимание, Гектор, чтобы успокоить болгарина, тихонько тронул того за плечо. Карп повернул к нему страдальческое лицо, и Гектор жестом показал, что им следует выйти. Тихо поднявшись на ноги и по-прежнему не отпуская Карпа, Гектор открыл дверь, и они вышли на дневной свет. Заглянув в лицо болгарина, Гектор увидел в его глазах слезы. Немого все еще била дрожь.

— Что случилось, Карп? В чем дело? — осторожно спросил Гектор.

Болгарин невнятно и сдавленно мычал, невозможно было понять — от ужаса или от ярости. Что-то подсказало Гектору, что разумнее будет, если его и болгарина не увидят рядом с часовней.

— Нам лучше уйти, — сказал Гектор. — Подальше от греха.

Бурдон был с ними, и болгарин потихоньку начал приходить в себя, однако грудь его все еще вздымалась, и он горестно всхлипывал. Вдруг он наклонился и снял с ноги сандалию. Подняв ногу, он начертил на подошве знак креста, потом указал на свой изуродованный рот, и из гортани его вырвался неистовый вопль.

— Человек с клеймом на подошве как-то связан с твоим вырванным языком, да? — спросил Гектор.

Карп неистово закивал. Присев на корточки, он начертил на земле корабль, галеру. Потом пометил флаг с крестом и, тыча пальцем в него, глухо и мучительно взревел.

— Он с галеры? С нашей галеры?

Карп кивнул.

— Карп, когда мы вернемся в оружейную и успокоимся, Дан своим пером и бумагой сможет помочь тебе объяснить, что именно ты хочешь сказать.

И тут они услышали крик. Дан, перегнувшись через ограждение дороги, звал их сверху:

— Давайте сюда. Сейчас начнется фантазия. Скорее!

Гектор, Бурдон и Карп поднялись на дорогу, а там уже собралась целая толпа зрителей. В основном — придворные из свиты Мулая, но были здесь и чужеземцы, в том числе знакомые им три испанца, кавалеристы, что жили на постое в одном доме с Диасом. Все, теснясь, смотрели в сторону королевских конюшен. Гектор занял место с краю, откуда мог видеть подножия арок и наблюдать за дверью тайной часовни. Вскоре из нее стали выходить люди. Служба, должно быть, кончилась, и паства стала расходиться. Они появлялись по двое и по трое и с оглядкой поспешно уходили. Было очевидно, что священник велел им по возможности не привлекать к себе внимания. Гектор увидел начальника гребцов — его приземистую фигуру невозможно было не узнать, хотя он и старался не выходить из густой тени, отбрасываемой лучами заходящего солнца. Рядом с ним шел Пьекур. И опять его сопровождал тот же высокий человек, которого Гектор уже видел, когда в первый раз явился сюда. Наконец вышел священник, прижимавший к груди ящик, который, скорее всего, и был складным алтарем.

А по толпе за спиной вдруг пробежал взволнованный шепот, и, обернувшись, Гектор увидел, что все смотрят на начало широкой дороги у самых королевских конюшен. Там что-то происходило, поднялось низкое облако пыли. Он присмотрелся, и пыльное облако прямо на глазах превратилось в наездников, выстроившихся в ряд во всю ширину аркады и неторопливо подвигающихся вперед. Когда всадники подъехали ближе, Гектор обнаружил, что все они одеты в белое — одеяния колыхались и реяли вокруг них. Вот уже стал слышен глухой топот множества копыт — не одной сотни, и Гектор понял, что за первым эскадроном движутся другие. Ряд за рядом всадники выступали вперед. Вдруг, как по команде, все кони передового отряда разом перешли с шага на полный галоп. Они скакали прямо к зрителям, словно вознамерились их растоптать. А наездники начали гикать и кричать, вставать в стременах и размахивать мушкетами. Иные из них на всем скаку подбрасывали ружья в воздух и ловили. Земля задрожала под копытами набегающей конницы, и сердце Гектора гулко забилось. Конники были совсем близко. Уже можно было рассмотреть великолепную упряжь — высокие седла, покрытые парчой, сбрую и поводья из кожи с золотым тиснением, бархатные седельные сумки, отороченные золотой и серебряной бахромой с кистями, широкие нагрудные перевязи с филигранью. Уже отчетливо слышались крики наездников, понуждающих своих лошадей ускорить галоп. Гектор невольно попятился, ожидая, что вот сейчас летящая лавина всадников врежется в толпу. И тут один из наездников, пожилой человек, скакавший крайним, подал сигнал. И все, как один, всадники первого ряда взяли мушкеты наизготовку, держа двумя руками перед грудью так, что дула проходили точно между лошадиными ушами, и выпалили. Раздался слитный оглушительный залп, воздух наполнился клубами дыма, пронизанного дугами искр от горящих пыжей. В тот же миг передний ряд всадников, натянув поводья, остановил и поднял на дыбы лошадей всего в нескольких ярдах от зрителей. Еще одно прикосновение к поводьям — и животные развернулись на месте и помчались прочь, и просторные одеяния всадников реяли позади них, и торжествующие крики звенели в ушах толпы.

Снова и снова, ряд за рядом всадники бросались в «фантазию», стреляли из мушкетов, разворачивались и скакали прочь, чтобы перегруппироваться и вновь броситься в атаку. Оправившись от удивления, Гектор начал разбираться в узоре их движения. Всего было десять эскадронов, каждый совершал свои маневры на полном скаку, а в общем и целом под седлом была тысяча лошадей. Каждый эскадрон имел свои отличия — цвет уздечек, размеры и масть лошадей. Один эскадрон отличался особенным великолепием. Он состоял в основном из лошадей самой светлой палевой масти. Хвосты и гривы животных отросли почти до земли и красиво струились, и слаженность их движений была доведена до полного совершенства. В этом бледно-палевом эскадроне выделялись три лошади. Две гагатово-черных, а третья — красивой пепельно-белой масти в черную искру. Каждый раз, когда этот эскадрон бросался в атаку, эти три лошади вырывались на несколько шагов вперед, а правил ими один наездник. Животные были необыкновенно выученные, они держались бок о бок при полном броске и позволяли своему наезднику прыгать из одного седла в другое, время от времени подкидывая мушкет в воздух и снова его ловя. И именно этот всадник, скачущий во весь опор впереди эскадрона прямо на толпу, — именно он давал команду к пальбе. Этот же эскадрон конников, которые в сгустившихся сумерках стали похожи на привидения, третьим заездом завершил «фантазию», а его предводитель остановился так близко от Гектора, что до лица юноши долетели брызги пены из конской пасти — то был пепельно-белый в искрах, — и только в этот миг Гектор понял, что на коне сидит сам Мулай Исмаил.

## Глава 18

Из-под полуприкрытых век Маймаран взглянул на Гектора с той же настороженностью, с какой встретил молодого человека в прошлый раз, когда тот впервые заявился в его дом, а было это всего сутки тому назад.

— Простите, что снова тревожу вас, — смущенно начал Гектор, стоя на пороге полуоткрытой двери, — но после нашего давешнего разговора произошли важные события. Это касается пленных французов.

Маймаран заметил, что посетитель нервничает. Он пришел в Меллах один, в нем чувствуется неуверенность, но и нетерпение тоже. Не говоря ни слова, он провел молодого человека по узкому коридору в просто обставленную заднюю комнату, где обычно обсуждал дела со своими торговыми клиентами. Указав Гектору на стул, он сел за маленький стол, сложил руки и спросил:

— Вам-таки удалось узнать что-то новое об этой мощной пушке?

— Нет. Шон Аллен считает, что исполнить то, что требует император, весьма затруднительно, если вообще возможно.

— Это грустно. Его величество, как вам должно быть известно, ожидает быстрого и удовлетворительного ответа на все свои требования. Если вы не сумеете снабдить его этим страшным оружием, в таком случае не следует ли вам положить все ваши силы на то, чтобы Мулай получил за этих пленников наибольший выкуп? Это может отвести от вас и ваших друзей неприятные последствия, каковыми бывает чревато неудовольствие Мулая.

— И это одна из причин, почему я еще раз пришел к вам. — Гектор осторожно подбирал слова, чем еще больше насторожил Маймарана, и тот молчал, ожидая продолжения. — Это касается пленных. Что вам известно о них?

— Только то, что сообщил мне мой помощник. Он беседовал с ними сегодня поутру. Говорит, что все они — люди среднего или низшего сословия, и, по всей видимости, ни один из них не имеет богатых родственников, способных выплатить крупную сумму. Так что за выкупом нам придется обратиться к их хозяину — Галерному корпусу Франции. Я полагаю, что французы не станут платить, а скорее предложат обмен — наших пленных французов на их пленных гребцов-мусульман. К сожалению, при подобных обстоятельствах в прошлом французы меняли одного гребца-мусульманина на четырех своих. Они утверждали, что наш гребец в три-четыре раза крепче их гребцов.

Гектор набрал воздуху побольше и — решился:

— Один из этих пленных лжет. Я думаю, что Мулай Исмаил сможет получить за него очень большой выкуп.

Маймаран почувствовал разочарование. Волнение ирландца, столь неумело скрываемое, возбудило в нем любопытство. Теперь же он испугался, что сейчас ему придется выслушать слишком знакомую историю. Много лет Маймаран занимался выкупами и слишком хорошо изучил все подвохи и хитросплетения этого дела. Разумеется, пленники лгут. А как иначе? У каждого из них есть свои основания скрывать, кто он на самом деле, и прикидываться кем-то другим. Тот, кто родом из бедной семьи, пытается добиться лучшего обращения со стороны тюремщиков, заявляя, что родня у него богатая и в состоянии заплатить за его освобождение. А другой, из семьи богатой, ссылается на бедность, чтобы уменьшить выкуп. Бывает даже и такое: хозяин и верный слуга меняются местами. После чего хозяина отпускают, и он возвращается домой в качестве посредника, который должен способствовать выплате выкупа за своего «владельца». Однако, вернувшись на родину, он открывает обман, будучи уверен, что слугу отпустят на волю, потому как что за него получишь? Но все эти уловки слишком хорошо известны людям, подобным Маймарану, и редко когда срабатывают.

Гектор почувствовал, что еврей сомневается.

— Прошу, выслушайте меня. Если император обнаружит, что столь ценный пленник выскользнул из его рук, мы с вами оба пострадаем.

Услышав эту угрозу, Маймаран возмутился. Такие скрытые угрозы не раз исходили от тех, кто пытался получить свою выгоду, пользуясь его униженным положеньем еврея.

— Как вы думаете, какова настоящая цена этим французам? — осведомился он, огладив свое черное платье, а потом положив руки на стол ладонями вниз.

Гектор тщательно подыскивал слова.

— Вы слышали о человеке, известном под именем Лев Веры?

— Конечно. Его слава дошла и до нас, хотя он действует, насколько я помню, на противоположном конце Средиземноморья.

— Что вы знаете о нем?

— Что этот рыцарь с Мальты — самый опасный и неумолимый враг ислама. И, наверное, самый известный из всех рыцарей ордена Святого Иоанна. Он стал символом ненависти к последователям Мухаммада. Его одновременно боятся и ненавидят.

— Я уверен, что сейчас он находится здесь, в Мекнесе, среди пленных с французской галеры. — Гектор произнес эти слова со всей уверенностью, на какую был способен.

— А вот это, с вашего позволения, вряд ли возможно, — ответил Маймаран тоном почти издевательским. Этот посетитель слишком долго испытывал его терпение. — Знай орден Святого Иоанна, что главный рыцарь его находится в руках императора, совет ордена уже приступил бы к переговорам с его величеством ради освобождения сего славного рыцаря.

— Так оно было бы, когда бы Лев Веры принадлежал к ордену Иоанна. Но он принадлежит к ордену Святого Стефана. Эти два ордена легко спутать. У них одинаковые символы — раздвоенный крест. Но я полагаю, что жар крестовых походов почти угас в ордене Святого Стефана.

— И вы мне говорите, что этот рыцарь был на борту французской галеры? В подобное еще труднее поверить. — Маймаран по-прежнему не желал принимать на веру слова Гектора.

— Мне сообщил об этом человек, который хорошо знает этого рыцаря и служил под его началом.

— Почему же он не сообщил об этом раньше?

— До вчерашнего дня он сам не знал, что шевалье, как его называют, находится среди пленников.

— И он сможет убедить других поверить в то, что перед ними именно тот самый человек? Он так уверен?

По тому, как Гектор замялся с ответом, Маймаран понял, что нашел слабое место в его доводах, и добавил:

— А ведь вашему свидетелю придется привести четкие доказательства тому, что человек этот не кто иной, как шевалье.

Гектор посмотрел Маймарану в глаза.

— Это будет трудно, — признался он. — Мой свидетель немой. У него вырван язык.

Маймаран презрительно фыркнул, несмотря на свою обычную сдержанность.

— Так ваш главный свидетель — немой! И вы думаете, кто-то поверит столь дикой выдумке?

— Существует доказательство его правоты, — сказал Гектор. Он заранее знал, что убедить Маймарана будет непросто, и надеялся не столько убедить, сколько разбудить любопытство. — Когда ваш помощник опрашивал пленников сегодня утром, выяснил ли он название французской галеры?

— Разумеется. Не зная, о каком именно корабле идет речь, мы не можем начать переговоры с Францией.

— И как же он назывался?

Маймаран не мог понять, с какой целью Гектор задал этот вопрос.

— Вам самому прекрасно это известно, — с раздражением сказал он. — Разве не вы были гребцом на том самом корабле?

— Да, был, — ответил Гектор. — Но мне важно получить подтверждение из независимого источника.

Маймаран вздохнул.

— Галера называлась «Святой Герасим». Я даже удивился столь редкому имени, когда мой помощник мне его сообщил. Но я совсем несведущ в морских традициях, разве только знаю, что христиане нередко нарекают свои корабли именами святых, веря, что святой примет корабль под свое небесное покровительство.

— Вам знакомо житие святого Герасима?

— Понятия не имею, кто это был и что он сделал.

— В таком случае, вам, пожалуй, придется выслушать историю об Андрокле и Льве.

— Я знаком с баснями Эзопа.

— История святого Герасима очень схожа с Эзоповой историей. Это был христианский монах, живший в пустыне. Как-то раз он вытащил колючку из лапы льва, после чего этот лев стал жить вместе со святым и охранять его от врагов. Когда кто-нибудь угрожал святому Герасиму, лев бросался на обидчика. Можно сказать, что лев, занозивший лапу, стал защитником святого.

— И стало быть, вы хотите сказать, что Лев Веры — второй Герасим?

— Нет. Святой Герасим здесь олицетворяет веру, а шевалье видит себя в роли льва, ее защитника.

— И как же он дошел до столь странного определения?

— У шевалье на подошвах ног имеются шрамы. Эти раны давно зажили, но нанесли их ему мусульмане. Свидетель показал, что шевалье был захвачен мусульманами в самом начале своей карьеры. Но к тому времени он уже успел прослыть непримиримым и беспощадным врагом ислама, и за это его подвергли пыткам, прежде чем отпустить, обменяв на другого пленника. Перед освобождением ему выжгли кресты на подошвах обеих ног. Так ему отомстили за его изуверство, унизив, — теперь он всю жизнь при каждом шаге попирает ногами символ своей веры.

Маймаран скривил губы, выразив этим свое отвращение.

— И все это вы узнали от вашего безъязыкого? Он, кажется, очень хорошо осведомлен.

— Он был там, когда шевалье пытали. Он видел все своими глазами.

— А почему его не постигла такая же участь?

— Мусульмане пощадили его, потому что у него уже был вырван язык.

— А за что ему его вырвали?

— Он пытался объяснить, но понять подробности очень трудно. Одно я выяснил точно — именно по приказу шевалье он был так изувечен.

Последовало долгое молчание — Маймаран обдумывал рассказ Гектора. Несмотря ни на что, сообщение этого молодого человека казалось слишком неправдоподобным.

— Может ли кто-нибудь еще подтвердить, что это именно шевалье?

Гектор покачал головой.

— Я тянул весло на галере «Святой Герасим», но никогда не видел шевалье так близко, чтобы узнать его теперь. Как капитан он поднялся на борт галеры перед самым отплытием и все время нашего недолгого плавания оставался в своей каюте либо на кормовой палубе с другими начальниками. А из гребцов уцелела только горстка. Остальные утонули, прикованные к своим скамьям, когда галера пошла ко дну. До берега добрались только те, с кем я сидел на одной скамье, а один из нас, огромный турок, так до берега и не доплыл.

— А другие пленники-французы? Они не могут подтвердить?

— Насколько я понимаю, это все люди вымуштрованные и преданные шевалье. Они будут лгать, защищая его.

— Есть ли еще что-нибудь, что убеждает вас в правоте немого?

Гектор покачал головой.

— Единственное, что пришло мне в голову, — флаг нашей галеры. Это был личный штандарт капитана с изображением пяти ран Христовых. Может быть, это тоже связано с теми ранами, что шевалье получил от врага.

Маймаран прикрыл веки, и на мгновение Гектору показалось, что старый еврей сейчас уснет. Однако посредник по выкупам не дремал — он размышлял, выбирая наилучший для данного случая образ действий. Пойти к Мулаю и рассказать? А если все окажется выдумкой? Император, конечно, впадет в присущую ему убийственную ярость. Но этот молодой человек говорит как будто серьезно, и нет ли в его удивительном сообщении о том, кто на самом деле скрывается среди пленных французов, — нет ли в этом сообщении хоть какой-то толики истины? Маймаран открыл глаза и посмотрел на свои руки.

— Так что же вы предлагаете?

— Заманить шевалье в ловушку и сорвать с него маску. Верховодит французами человек по имени Пьекур, и он уже дважды просил отправить сообщение об их пленении в Алжир евреям-посредникам, которые занимаются выкупами. Он уговаривал моего друга сделать это вскоре после того, как французы были захвачены амазихами, а вчера Пьекур обратился точно с такой же просьбой ко мне. Он назвал имя Ифраима Коэна. Похоже на то, что Коэн из Алжира знает, кто такие эти пленники, и будет готов заняться их освобождением.

— И как вы устроите им ловушку?

— Французы получат записку от Ифраима Коэна, записку, конечно же, тайно доставленную из Алжира. В ней Коэн напишет, что узнал о пленении шевалье и договорился, что шевалье обретет свободу прежде, чем станет известно, кто он такой. Записка будет содержать подробный план побега, а также время и место.

— А с какой стати шевалье — если он действительно скрывается среди пленников — поверит записке, не заподозрив обман?

— Записка будет содержать некоторые детали, известные только шевалье и Коэну. Я могу сообщить эти детали.

Маймаран оторвал руки от стола, чтобы поправить свою черную шапочку, а потом спокойно заметил:

— Для человека, никогда не встречавшегося с шевалье лицом к лицу, вы слишком уверены в том, что знаете, что творится у него в голове.

— Если что-то пойдет не так и ловушка не сработает, в ответе буду я один. И — ни слова о Коэне или о поддельном послании. Я признаюсь, что французы мне заплатили, чтобы я устроил их побег. Но если план удастся, шевалье сам подтвердит, кто он такой.

— Я так понимаю, что вы предлагаете мне содействовать побегу одного из узников его величества? То есть написать поддельное письмо? Да к тому же доставить его так, как если бы оно пришло через еврейскую общину?

— Да. Это единственный способ. Все надо сделать как следует. Французы не должны ничего заподозрить, пока не окажутся в западне.

Маймаран взвесил предложение молодого человека, а потом осведомился:

— Вы ведь понимаете, что в случае, если ваш план удастся, мои отношения с моими коллегами-евреями в Алжире могут быть испорчены по вашей вине? Если хоть словечко об этом плане выйдет наружу, разве Коэны не будут смотреть на меня, как на человека, который подделывает их письма ради собственной выгоды?

Ответ Гектора прозвучал уверенно и твердо.

— Император обещал мне, что он устроит освобождение одного члена моей семьи, если я ему услужу. Если я доставлю ему в руки Льва Веры, я принесу в жертву христианина, который является героем для многих своих соплеменников. Я сделаю это ради моей пленной сестры.

Маймаран уже знал о дерзкой просьбе Гектора, обращенной к Мулаю Исмаилу, помочь найти его попавшую в плен сестру. Отчаянная бравада молодого человека вот уже не одну неделю была во дворце притчей во языцех. Имелось что-то такое в силе и искренности решимости Гектора, что заставило старика сказать:

— Хорошо. Я приготовлю это поддельное письмо, если вы сообщите необходимые детали, которые придадут ему вид неподдельности, и сделаю так, что оно дойдет до этого Пьекура. Но если ваш план провалится, я буду отрицать, что мне о нем известно…

— Не знаю, как мне вас благодарить, — начал Гектор, но Маймаран поднял руку, прерывая.

— Естественно, я тоже ожидаю некоторой выгоды от своего участия в этом деле. Если шевалье — не миф, а реальное лицо, и он находится здесь, я хочу, чтобы вы отказались от всякой прибыли, какую можете получить в качестве посредника, ибо полный выкуп за него, как вы сказали, может быть очень и очень существенным. Я один буду вести эти переговоры и получу соответствующую мзду.

— Даю слово, — успокоил его Гектор. — Единственное, что мне нужно, — это узнать, где моя сестра, и добиться ее освобождения.

* * *

В полночь перед следующим новолунием Гектор сидел на склоне крепостного рва лицом к стене, окружающей дворцовый город. С ним был Дан. Дышать здесь было невозможно — только через рот и мелкими глотками. Ров в этом месте стал свалкой, и воняло ужасно. Гниющие останки непогребенных животных валялись среди осколков горшков, старых тряпок и прочей всевозможной дряни. Что еще хуже, ров служил отхожим местом для рабов, которые днем чинили стену. Гектору казалось, что он только что угодил рукой в мягкий комок свежих человеческих испражнений. Зато, напомнил он себе, это место у стены настолько мерзкое, что его избегают стражники, которые время от времени обходят дворец дозором. В сорока ярдах слева от него прятались Карп и Бурдон. Диас и его друг, испанец-кавалерист Роберто, залегли в ожидании с другой стороны.

— Невозможно в точности угадать, где они с Пьекуром полезут через стену, так что нам, чтобы их устеречь, нужно рассредоточиться вдоль этого места как можно шире, — говорил он своим товарищам тем утром. — Думаю, они используют лестницы, которые я видел в их камере, чтобы подняться по внутренней стороне стены. Оказавшись на верху, они спустят веревку и по ней слезут вниз, ко рву. Самое вероятное место — то, где они сами работают днем. А они отстраивают тот участок стены, где сухая земля осыпалась и выщербилась, а значит, можно найти опору для ног. Когда они благополучно спустятся вниз, им останется только перейти ров и добраться до одной из деревень в долине. Они думают, что найдут там проводника, который проведет их к побережью, а там будет ждать корабль.

— Почему ты думаешь, что они устроят побег именно этой ночью? — спросил Дан.

— Потому что сегодня нет луны и потому что завтра праздник в честь одного из местных марабутов, иначе говоря святых, так что стражники-мусульмане будут готовиться к празднику.

— А вдруг целая куча пленников полезет через стену — что тогда? Нас слишком мало, мы не справимся с ними.

Это заговорил друг Диаса кавалерист Роберто. Он осматривал пару пистолей, которые добыл Гектор — позаимствовал их в оружейной, не спросясь Шона Аллена.

— Их будет только трое. Может быть, четверо, — успокоил Гектор испанца. — В том письме, которое они получили, говорилось, что проводник отказывается взять более трех человек зараз, потому что много людей — слишком заметно, когда нужно пересечь всю страну.

— Будем надеяться, что французы прислушаются к этому совету, — проворчал испанец. — Не могу себе представить, как я встречусь с ними со всеми, имея только один пистоль и никакого прикрытия сзади.

— Без особой надобности не палите, — напомнил ему Гектор. — Нам надо взять их живыми.

Шли часы, и, сидя в темноте, Гектор стал осознавать недостатки своего плана. Он не учел неумолчного воя и лая городских собак. Замолкала одна стая — вступала другая, оглашая ночь бессмысленным хором и вызывая ответный, который медленно замолкал вдали, только чтобы какой-то одинокий пес завел свою жалобную песнь и все повторялось снова. В этом гвалте невозможно услышать, как человек спускается со стены ко рву, а сама поверхность стены едва различима во мраке, и глаза то и дело обманывают: мерещилось какое-то движение, он настораживался, но ничего не происходило.

Дан переносил бесконечное ожидание совершенно спокойно. Мискито неподвижно сидел на корточках. Гектору же, наоборот, то и дело приходилось шевелить ногам, избавляясь от подступающих судорог. Время тянулось чересчур медленно, и Гектор все больше и больше нервничал. Уже давно пора чему-нибудь произойти. Не вызвала ли записка подозрений у Пьекура или у капитана? Или они решили ждать выкупа от французов? Юноша смотрел на звезды, пытаясь подсчитать, сколько времени они сидят в засаде. Ночь была ясная, только в вышине плавали тонкие пряди облаков, и Гектор без труда отыскал созвездия, которые изучал по звездному глобусу в библиотеке Тургута-морехода. Казалось, это было так давно: они с Даном — рабы в алжирском баньо и обсуждают способы побега, их побега. А теперь он пытается не дать бежать другим рабам. И все как будто приобрело другие очертания. Там, в Алжире, он сказал себе, что должен выжить в баньо, чтобы освободиться и найти Элизабет. Но ведь он всегда знал, что это — фантазия. При том даже сейчас, несмотря ни на что, он искренне верит, что отыщет ее. А на чем основана эта новая надежда? Отчасти на том, что в один прекрасный день, как ему сказал Шон Аллен, корабль Хакима-морехода должен причалить к этим берегам, и тогда у него появится возможность поговорить с капитаном. Но и кое-что еще придавало ему уверенности — он чувствовал, что наконец-то взял свою судьбу в свои руки и больше не зависит от милости других.

Легкое прикосновение к плечу прервало его размышления. То был Дан. Мискито не двигался так долго, что Гектор почти забыл о его присутствии. Теперь Дан указывал вверх. Гектор посмотрел на гребень крепостной стены. Вот мелькнула какая-то тень — очертания человеческой головы, темной на фоне звездного неба. Городские собаки снова подняли вой, так что не слышно было ничего, кроме этого воя. Гектор замер, глядя вверх. Время шло, и он уже решил, что ему опять померещилось. Но тут Дан снова похлопал его по руке — дважды, а потом еще раз. Мгновение — и Гектор различил две головы на фоне неба, и тут же — голову и плечи третьего человека, который, наклонившись, смотрит вниз. Гектор нащупал заряженный пистоль, который положил рядом — пальцы скользнули по рукояти, — и стал ждать.

Послышался шорох и тихий шлепок, так близко, что его не заглушил далекий лай собак. Должно быть, решил Гектор, конец веревки, сброшенной сверху. Он всматривался, пытаясь разглядеть эту веревку, но поверхность стены была темна, будто звездный свет не падал на нее, и ничего не было видно. Глянув вверх, он снова заметил движение, и на этот раз все сомнения рассеялись. Явственно проступили темные очертания человека, перелезающего через край стены. Человек начал спускаться. Гектор подсчитал, что он доберется до земли примерно в десяти ярдах справа от того места, где затаились они с Даном. Но юноша не шевельнулся.

Фигура переместилась в тень и скрылась. Гектор заметил, что сжимает ствол пистоля с такой силой, что пальцы у него онемели. Он осторожно расслабил хватку. Он больше не замечал вони и весь сосредоточился на одном — пытался вычислить, на сколько уже спустился по веревке беглец, и определить место, где он коснется земли. Через полминуты юноша услышал еще какой-то звук, означавший, наверное, что человек ступил на землю у края рва. Подножие стены тонуло в такой тени, что Гектор скорее воображал, чем действительно видел темные очертания человека — тот замер на месте и ждал.

Еще шорох, и Гектор понял, что прозевал начало спуска второго. Тот спустился уже наполовину и спускался куда быстрее первого. Второй достиг земли, а Гектор вдруг испугался, что плохо все рассчитал и поставил Диаса с его другом-испанцем слишком далеко, что они не заметят происходящего и, когда ловушка захлопнется, не успеют прийти на помощь. Его тут же охватило смятение — мысли понеслись вскачь. Он не мог решить, действовать ли сразу, как только следующий человек достигнет земли — а беглец уже наполовину спустился, — или выждать: вдруг беглецов не трое, а больше. Однако, пока он будет ждать, те, что уже спустились, успеют перейти через ров и исчезнут в темноте. И если шевалье среди них, его уже не поймать.

И Гектор принял решение. Он вскочил на ноги и крикнул:

— Стоять! Ни с места! Или буду стрелять.

Он вскарабкался по склону рва и бросился туда, где по другую сторону должны были находиться трое. Дан не отставал от него. Беглецы оставались в глубокой черной тени у подножья стены, их почти не было видно. Но Гектор надеялся, что даже при звездном свете они разглядят, что он и Дан вооружены пистолями.

На той стороне рва царило молчание.

— Теперь идите ко мне через ров, по одному, — приказал Гектор.

Первая тень двинулась и вышла из тени. Гектор мгновенно узнал Якупа, начальника гребцов. Приземистую фигуру этого человека нельзя было не узнать. Он спустился в канаву, слегка оскальзываясь, потом, хлюпая в жиже, перешел ров и, вскарабкавшись наверх, встал перед молодым ирландцем. От Якупа исходило такое ощущение грубой физической силы, что у Гектора от страха побежали по спине мурашки, и он отступил на шаг.

— Не подходить ближе! Лечь лицом на землю! — приказал он, целясь из пистоля. Он услышал шаги справа — это Диас с испанцем-кавалеристом спешили на подмогу.

— Следующий, — крикнул Гектор. — Двигаться медленно. Никаких трюков.

Вторая темная фигура вышла из тени и начала перебираться через ров. Когда этот человек приблизился, Гектор увидел то, чего ждал, — высокий незнакомец, человек с рябинами на щеке, тот самый, которого он дважды замечал в обществе Пьекура.

— Стоять на месте, — снова скомандовал он. Потом сказал через плечо Диасу, который уже присоединился к ним: — Не сводите глаз с этого человека и стреляйте без предупреждения.

Он был уверен, что третьим будет сам Пьекур, и в его голосе звучало торжество, когда он крикнул:

— Теперь, комит, твоя очередь!

Он смотрел, как третий беглец перебирается через ров и послушно останавливается перед своими поимщиками. Гектор почувствовал, что напряжение в нем достигло предела. Засада удалась, все произошло точно так, как он задумал.

Пьекур уставился на него и пробормотал:

— Стало быть, мои собаки предали меня.

Он, должно быть, узнал и Дана, и Бурдона, потому что продолжил:

— Третья скамья. Я всегда подозревал, что от вас будут неприятности. Что вы сделаете с нами теперь?

— Передадим страже, — ответил Гектор.

— А дальше?

— А дальше кто-нибудь там решит, какому наказанию вас подвергнуть за попытку бегства.

Едва он успел проговорить эти слова, как вдруг отлетел в сторону. Кто-то, набежавший сзади, оттолкнул его. Нога оскользнулась на краю рва, он потерял равновесие, покачнулся. Краем глаза он увидел Карпа. Даже во тьме было видно — лицо у Карпа страшное. Рот походил на черную дыру, извергающую завывание. На миг Гектору представился бродячий пес, воющий на луну. Ужасное зрелище. Впрочем, звук, издаваемый Карпом, был куда жутче. Болгарин промчался мимо с невероятной скоростью, вытянув вперед руки. Еще миг — и он схватил высокого за горло. Налетел на него с такой силой, что сбил с ног, и тот упал на спину, а Карп уселся на него верхом. От неожиданности и изумления Гектор, Дан и остальные замерли, глядя на извивающиеся на земле тела, а Карп душил и душил свою жертву. Первым пришел в себя Пьекур. Он бросился на Гектора, который все еще нетвердо стоял на ногах и потому упал от толчка на колено. Круто повернувшись, Пьекур с размаху ударил Дана, стоявшего с пистолем наизготовку, и от этого удара мискито согнулся. А Пьекур бросился бежать в сторону деревни. Дан выпрямился, хладнокровно поднял пистоль и крикнул:

— Стой, или стреляю!

Пьекур даже не обернулся, и тогда Дан нажал на курок. Последовала яркая вспышка, посыпались красные и желтые искры, грянул выстрел. Бегущая тень была уже в тридцати ярдах, она споткнулась и упала головой вперед.

Ни выстрел, ни восторженный крик Бурдона никак не подействовали на Карпа. Ему удалось прижать врага к земле, став коленями ему на грудь и сжимая руками горло. Лихорадочный вой сменился низким свирепым рычанием — он пытался прикончить свою жертву голыми руками.

— Карп! Карп! Оставь его! Отпусти! — кричал Гектор прямо в ухо Карпу.

Но болгарин не слышал. Навалившись всей тяжестью на врага, он тряс его за шею так, что голова у того болталась из стороны в сторону. Гектор схватил Карпа за плечи, пытаясь остановить.

— Нет, Карп! Нет! — кричал он.

Все было бесполезно. Разум Карпа застило красным туманом ярости. В отчаянье Гектор обхватил немого и дернул изо всех сил, пытаясь оторвать от жертвы. Но Карп просто обезумел, как берсерк.

— Помоги мне, Дан! Его нужно остановить! — выдавил Гектор.

Наконец с помощью Дана ему удалось оттащить болгарина, а его враг, распластанный на земле, задыхался и стонал.

— Возьми себя в руки, — уговаривал Гектор Карпа.

Болгарин всхлипывал безутешно и глотал воздух изуродованным ртом. Слезы ярости текли по щекам, и его била дрожь.

— Все в порядке, Карп, — успокаивал Гектор. — Ты отомстил.

Немой забулькал гортанью и отвернулся. И вдруг, к изумлению Гектора, пал на колени и принялся молиться. Он плакал и не мог остановиться.

Гектор помог поверженному подняться на ноги. Тот все еще не пришел в себя — необузданная ярость нападения его потрясла. Он едва держался на ногах, кашлял и хрипел, растирая поврежденное горло.

— Вспомните, что вы сделали с Карпом, шевалье. Чего еще могли вы от него ожидать? — сказал Гектор.

Неизвестный ответил не сразу, но когда к нему вернулось самообладание, он поднял голову, посмотрел Гектору прямо в глаза и бросил:

— Мне следовало повесить этого негодяя, когда была такая возможность. Но подобная смерть для него была бы слишком легкой.

До Гектора смутно дошел голос Диаса. Испанец ругался, истово и длинно.

— Сбежал, мерзавец, — сетовал Диас, потирая локоть. — Мы-то думали, что вдвоем справимся с ним, но это не человек, а бык какой-то. Улучил момент, вскочил, выбил у меня оба пистоля. А когда я попытался схватить его, вывернулся из моих рук, как будто я — дитя малое. А Роберто так дал по башке, что у него в глазах потемнело. Пистоли свои я нашел, а подлеца этого и след простыл. Стрелять было поздно, а ты был слишком занят Карпом и его дружком, так что я решил — лучше помочь тебе удержать ту птичку, которая в руках, а не ловить упорхнувшую. А о том парне, которого подстрелил Дан, беспокоиться нечего — судя по тому, как он упал, я могу сказать: уже не встанет.

Начальника гребцов нигде не было видно.

— Пора убираться отсюда, — проговорил Гектор и вдруг понял, что устал до предела. — Мы схватили того, кого искали, а стража может явиться в любой момент. Они, наверное, слышали выстрел Дана и наши вопли. Пусть им достанется Пьекур, живой или мертвый. Он-то ни разу пальцем не пошевелил, чтобы помочь нам, так что теперь мы с ним квиты. А завтра я узнаю, сколько стоит наш пленник.

* * *

— Десять тысяч луидоров — такова сумма выкупа, который я назначу за шевалье. Поздравляю вас. — Этими словами Маймаран встретил Гектора.

Еврей передал, что будет ждать в императорской сокровищнице, и Гектор, явившись туда, был потрясен — настолько это место казалось полной противоположностью скромному жилищу еврея. Маймаран ждал в приемной палате сокровищницы, варварская роскошь которой скрывалась в глубине дворцового города. Солнечный свет лился сквозь тонкое узорочье полукруглых окон, повторяя эти узоры на мозаичном полу красного, белого и зеленого цвета. На стенах висело множество сабель, щитов и мушкетов, инкрустированных золотом и перламутром. Несколько железных сундуков с болтами и висячими замками стояли у стены.

— Его настоящее имя Адриен Шабрийан, рыцарь-командор ордена Святого Стефана из Тосканы. Он также является обладателем разных менее значительных титулов и званий, в частности почетного звания капитана Галерного корпуса Франции. И вы верно предположили, он также известен как Лев Веры. Император убыл на несколько дней, так что я еще не доложил ему, кем на самом деле оказался этот пленник, но я нисколько не сомневаюсь: его величество будет доволен. Разве это не умножит его славы поборника ислама? А заодно внесет весьма значительный вклад в казну. — Маймаран кивнул в сторону обитых железом сундуков. — Император всегда нуждается в деньгах. Его расходы неистощимы, а доходы — непредсказуемы. Выкуп за шевалье Шабрийана на некоторое время обеспечит постоянный источник дохода.

— Вот уж не думал, что этот шевалье может стоить так дорого.

Маймаран натянуто улыбнулся.

— Его величество полагается на меня как на негласного смотрителя казны и советника во всем, что касается финансов и соблюдения баланса между доходами и тратами. Сумма в десять тысяч луидоров настолько велика, что на ее сборы потребуется не один год. И разве я сомневаюсь, что у шевалье Шабрийана найдутся друзья и родные, которые выплатят авансом столько, сколько смогут? Это станет их малой лептой в то, что можно получить от продажи более ценной собственности, каковую шевалье либо унаследовал, либо приобрел за годы борьбы с мусульманами. Однако это только начало, первая выплата составит не более половины всей суммы, а остальную придется выплачивать частями, ежегодно в течение, надо полагать, лет десяти, не менее. Его сторонникам и семье наверняка придется брать деньги в долг у банкиров, таких как Коэны из Алжира. — И добавил с едва заметным удовольствием: — А когда Коэны станут получать свои обычные десять процентов от этих сделок, разве их негодование из-за того, что кто-то воспользовался их именем, дабы заманить шевалье в ловушку, — разве их негодование не поутихнет? А впрочем, вполне возможно, что они никогда не узнают об этом столь прискорбном случае.

— А сам шевалье? Что ждет его, пока не будет выплачена вся сумма?

— Пока деньги будут поступать, его будут содержать под строгим надзором, но обращаться будут хорошо. Кому надо, чтобы он умер? Но стоит потоку платежей иссякнуть или превратиться в ручеек, тогда условия его заточения сразу ухудшатся, и ему будет позволено сообщить родственникам о том, как он страдает. Разве это не заставит их снова развязать свои кошельки?

— А что с тем, с другим, который пытался бежать?

Маймаран бросил многозначительный взгляд на мушкеты на стене.

— Этот ваш темнокожий товарищ, оказывается, превосходный стрелок. Человек, которого он уложил из пистоля, умер сегодня поутру. Пуля перебила ему позвоночник.

— А третий, который сбежал? Его поймали?

— Насколько мне известно, пока нет. Но далеко ли он сможет уйти? Один, в незнакомой стране? Начальник дворцовой стражи разослал по всем ближним деревням приказ о его поимке. Начальнику желательно, чтобы его изловили до возвращения императора в Мекнес, ибо разве бежавший раб делает честь начальнику стражи? — Маймаран на минуту замолчал, поправил стопку гроссбухов на изящном столике, инкрустированном перламутром. — Однако я пригласил вас сюда не для того, чтобы обсуждать судьбу беглецов. Вы, кажется, упоминали, что желали бы установить, где находится ваша сестра, которую, как вы полагаете, могут держать в плену в Марокко, и по этой причине вы решили сослужить императору хорошую службу? И теперь, когда вы преуспели в первой части вашего дела, мне хотелось бы узнать, что вы намерены предпринять дальше? И не могу ли я чем-нибудь быть вам полезен? Вы весьма облегчили жизнь мне, негласному смотрителю казны, и я чувствую себя вашим должником.

Гектор оглядел странный беспорядок, в котором здесь располагались драгоценные вещи. Там — огромные опахала из страусовых перьев, тут — груда дорогих ковров и прекрасно сработанных седел; замысловатого вида часы, лежащие на полу циферблатами вверх, несколько зеркал в золоченых рамах, шкура леопарда… Он подумал, что все это — либо образчики дани, собранной императором, либо эти вещи насильно изъяты Мулаем у его несчастных подданных, и тут же вспомнил слова Шона Аллена, говорившего, что Хаким-мореход иногда привозит порох в качестве дани императору.

— Знаете ли вы корсара по имени Хаким-мореход? — спросил он.

— Очередной мореплаватель с наклонностями пирата? — тихо промолвил Маймаран. — Кажется, у вас обширные знакомства среди подобных людей?

— Не знаете ли вы, как я могу с ним связаться?

К огорчению Гектора, негласный смотритель императорской казны ответил:

— Я никогда не встречался с ним лично. Обыкновенно он бросает якорь ниже, у Сали, и весьма тактично присылает в дар его величеству какие-нибудь мелкие диковинки. Видите вон те часы? Вон там, не на полу, а на дальнем столе? Это одно из подношений, присланных им в Мекнес. Часы сделаны в Лондоне и взяты с английского торгового судна, которое Хаким и его дружки-корсары захватили у берегов Испании. Разумеется, я вношу в список все подобные подарки. У его величества есть привычка совершенно нежданно справляться, что сталось с той или иной вещью. У него великолепная память.

— По словам Шона Аллена, смотрителя оружейной, то же самое касается и оружия, даже такого старья, от которого нет никакой пользы. И он говорил мне, что получает оружие от того же Хакима-морехода, которого в свою очередь снабжает человек по имени Тизонни или Тизон. Эти имена вам что-нибудь говорят?

Последовало молчание, и когда Маймаран медленно заговорил, надежды Гектора чуть ожили:

— Это имя мне смутно знакомо. Кажется, если не ошибаюсь, это как-то связано с императорской казной, но — разве все упомнишь? Впрочем… — тут он протянул руку к стопке гроссбухов и, взяв один из них, принялся листать и промолвил: — Сейчас выясним.

Гектор ждал, пока старик внимательно просматривал графы, но вот Маймаран удовлетворенно фыркнул и сказал:

— Разве я думал не так? Вот оно. Значительная выплата на имя Тизона. Деньги были выплачены два года назад.

— Это деньги за оружие? За порох? — нетерпеливо осведомился Гектор. — Шон Аллен говорит, что Хаким-мореход получает все от Тизона или Тизонни. Нет ли в вашем гроссбухе каких-нибудь указаний, кто он такой или где его можно найти?

— Мне не хотелось бы разочаровывать вас, молодой человек, — ответил Маймаран, поднимая глаза, — но это не имеет никакого отношения к оружию или контрабанде. Оно касается лошадей, а если вы хотите узнать больше, вам придется сходить в императорские конюшни.

## Глава 19

— Лошадь! — Диас утер рот тыльной стороной ладони и поставил свой стакан на стол.

Испанец-кавалерист в очередной раз заявился к Шону Аллену с визитом, а Гектор поджидал его, чтобы просить о помощи в решении загадки, заданной Маймараном, — за что же именно человеку по имени Тизон были выплачены деньги.

— Совершенно не понимаю, о чем толкует этот старый еврей. Ума не приложу.

— А сам ты никогда не слышал о Тизоне или Тизонни? — спросил Гектор.

— А как же, еще как слышал! Каждый испанец слышал о нем, — развеселился Диас, взял свою шпагу и бросил ее на стол. — Вот тисон, хотя в Кастилии мы произносим это слово как «тизон». Это имя меча, самого прославленного меча в нашей истории. Наш величайший герой Эль Сид владел двумя мечами: один назывался Тизон, а другой — Колада. Каждый мальчишка-школяр зубрит наизусть «Песнь о моем Сиде». Я и то по сей день помню такую строчку, — и он картинно выбросил вперед руку и продекламировал: — «Стоит тысячи золотых монет великий меч Тизон».

— Какое отношение Сид имеет к этой шпаге?

Диас удивленно уставился на Гектора.

— Ты не знаешь истории Сида?

— Нет.

— Шесть сотен лет тому назад своими Тизоном и Коладой он помог изгнать мавров. Как говорится в предании, каждый меч была вполовину длиннее мужской руки, и клинки у них было столь широки и тяжелы, что один только Сид мог орудовать ими в битве.

— Тогда мне кажется странным искать тизон в конюшне благочестивого исламского владыки. Уж если этот великий меч где-нибудь и хранится, так в оружейной или во дворце Мулая. Только вчера Маймаран показывал мне разные трофеи, которые Мулай выставляет напоказ, похваляясь победами над христианами.

Диас скривился.

— Наверное, взял их в испанских городах, которые захватил на севере. И все равно, единственный способ разгадать эту загадку — пойти самим на конюшни и посмотреть. Если Шон тебя отпустит, можно сходить прямо сейчас. Дай только допить.

* * *

Армия служителей и конюхов была занята тем, что устраивала лошадей на ночь, когда Гектор с Диасом явились на конюшни. Воздух был тяжел и напитан едкими запахами конюшни, два десятка рабов стелили свежую солому и разносили ведра с водой, наполняя поилки. Слышался стук копыт и фырканье коней, с нетерпением ждущих вечерней кормежки. Диас провел Гектора прямо к главному конюху, маленькому морщинистому мавру лет семидесяти, да к тому же сильно хромавшему (охромел он, по словам Диаса, неудачно упав с лошади).

— Хадду родом из пустынного племени, которое славится особенным умением выращивать жеребят и ходить за лошадьми. Он здесь с того самого дня, когда Мулай начал строить эти конюшни. Недавно Мулай пожелал сделать Хадду вельможей, знатным человеком, в награду за службу. Но Хадду отказался. Он сказал императору, что не хочет быть вельможей. Мулай было впал в ярость за такое пренебрежение — ты же сам видел, как у него глаза наливаются кровью, — но Хадду добавил, что лошадей он предпочитает людям, а поскольку Мулай, как тебе известно, любит своих кошек больше, чем слуг, то он только рассмеялся и пошел прочь.

Только вот беда: главный конюх никак не мог понять, чего от него хотят гости. Гектор с Диасом по очереди пытались растолковать ему суть дела, но не преуспели. Хадду переводил взгляд с одного на другого, все больше недоумевая.

— Тисон? Тизон? Тисонни? — повторял Гектор, произнеся это имя на все лады, какие только мог придумать. — Казначей императора сказал мне, что нашел слово «Тизон» в своих книгах, и это как-то связано с какой-то лошадью.

— Ничего не знаю ни про какого Тизона, — отвечал главный конюх, — а все, что касается лошадей его величества, можно найти в отдельной конюшне, отведенной для лошадей его величества. Пойдем туда, и, может быть, там найдется ответ.

Все трое прошли к императорской конюшне, которую Гектор помнил со своего первого посещения. Хадду повел их вдоль длинного ряда открытых стойл. Животные с любопытством смотрели на них, насторожив уши и поворачивая головы вслед. Хадду часто останавливался, чтобы погладить какую-нибудь лошадь по носу или почесать между ушами. Он знал имя и происхождение всех лошадей и безостановочно говорил о характере каждой и об ее истории. Эта лошадь поступила от амазихов, следующая была подарком от халифа Египта, третья — очень старая, суставы у нее закостенели, но ведь она побывала в Мекке и стала священной. В конце концов они подошли к последним стойлам, в которых, как объяснил Хадду, содержались личные верховые лошади императора. Этих лошадей тренировали и держали всегда наготове, чтобы Мулай мог в любое время сесть в седло, если ему понадобится проехаться в процессии или отправиться по государственным делам. Гектор с Диасом переглянулись и рассыпались в похвалах главному конюху — как прекрасно он содержит этих лошадей. Только когда они добрались до последнего стойла, Диас вдруг остановился, хлопнул себя по лбу и торжествующе воскликнул:

— Какой же я дурень! Вот что имел в виду Маймаран.

И, повернувшись к главному конюху, спросил:

— Давно ли у вас эта лошадь?

— Года два. Это совершенно необычный конь, один из любимчиков его величества. Ему пришлось заплатить за него очень большие деньги, потому что такие лошади встречаются очень редко. А этот жеребец оказался не только красавцем, но еще и умницей. Истинный бриллиант.

Диас посмотрел на Гектора.

— Я слишком увлекся разговорами о великом мече Сида. На самом же деле тот, кто сделал запись в книге, которую показал тебе Маймаран, видимо, мало что понимал в лошадях. Он написал «тизон», а правильнее было бы написать «тисандо». Оба эти слова имеют отношение к пеплу или золе. Ты помнишь вечер фантазии? Мулай ехал на трех лошадях во главе своего эскадрона. Это было великолепное зрелище, и я помню, как один из всадников с восхищением говорил о «тисандо». Я не понял, о чем он толкует, а он объяснил, что это словечко из испанских колоний и означает оно некую редкую масть. А вот эта лошадь именно такой, небывалой масти. Посмотри сам.

Гектор подошел к стойлу. Он оказался лицом к лицу с красивым жеребцом, который, высоко подняв голову, уставился на него умными блестящими глазами. Это было создание крепко сложенное, с мощной грудью и коротким крупом, со стройными ногами и аккуратными маленькими копытами. Каждая линия его тела говорила о резвости и выносливости. Но что действительно обращало на себя внимание, так это шкура лошади. Она была начищена до блеска. Основной цвет — бледно-серый, а по нему рассыпаны во множестве маленькие черные пятна. Это была та самая лошадь, на которой скакал Мулай Исмаил, когда участвовал в фантазии.

* * *

— Я мог бы избавить вас от посещения конюшен, — заметил Бурдон, когда они вернулись в оружейную Шона Алллена и рассказали о своем походе. — Лошадь в пятнах называется по-французски «тисон». Я это знаю потому, что когда-то работал в трактире на окраине Парижа. Я был всего лишь юнец и самый последний из последних, так что на мою долю доставалось чистить камины и очаги. Иногда мне приходилось взбираться аж до середины трубы, чтобы ее вычистить. А у одного из местных аристократов, виконта, была собака такой же пятнистой масти, и ее научили бежать рядом с каретой, когда виконт выезжал из своего замка. Просто ради похвальбы, потому как на эту собаку все глазели — она была белая и в черных пятнах. Иногда виконт останавливался в нашем трактире подкрепиться, и, помню, одному из слуг очень нравилась эта собака. Он все гладил ее и таскал для нее лакомые кусочки. Да придумал ей собственное имя, от себя то есть. Он называл ее Тисон и говорил, что ее хозяин должен заиметь лошадь масти тисон под пару этой собаке. А иногда он ради шутки и меня кликал Тисоном, мол, у меня кожа горожанина, белая, как мука, и замарана сажей и копотью.

В этот миг дверь в кабинет Аллана распахнулась, и в комнату ворвался друг Диаса, Роберто. На лице его было написано ликование.

— Его поймали! — объявил он. — Поймали того громилу, похожего на обезьяну, который сбежал от нас. Я только что услышал.

— Якуп, да? Начальник гребцов, чтоб ему гнить в аду, — сказал Бурдон, когда Гектор перевел ему новость, принесенную испанцем. — Это надо бы отметить. А ты, испанец, рассказывай, только не тараторь, чтобы Гектор успевал пересказывать.

Роберто сел на скамью и с радостью повел рассказ.

— Видно, прятался он, прятался, да только до поры до времени, пока его не заметили местные, когда он прокрался в деревню, чтобы украсть съестного. Тогда он пришиб одного из деревенских чуть не до смерти. А потом, видно, заплутал и начал ходить по кругу. И так уж ему повезло, что вышел он на ту дорогу, по которой Мулай Исмаил со своими как раз возвращались в город. Черным стражам удалось скрутить его и привести к Мулаю. Надо полагать, император был в дурном настроении. Когда пленника поставили перед ним, настроение у него совсем испортилось. Мулай пришел в такую ярость при виде креста на лбу начальника гребцов, что приказал Черным стражам бросить пленника в ближайшее ущелье, а если тот попытается выбраться, сталкивать его обратно копьями. Потом Мулай обратился к своему сыну, к этому сорвиголове Ахмаду, которого прозвали «золотым», и сказал, что стрелок он, мол, еще никакой и что надо бы ему опробовать свой новый мушкет.

— Ну, об этом мушкете мне известно, — вмешался в рассказ оружейник. — Я сам велел приспособить пару ружей наособицу как раз для этого мальчишки. Ему всего-то лет десять, хотя для своих лет он слишком длинный и тощий. Дан обрезал стволы по размеру и приладил новейшие замки.

— Дан хорошо поработал — эти мушкеты ни разу не дали осечки. Юный Ахмад встал на краю ущелья и сверху палил в пленника, а тот ползал среди камней и кустов, пытаясь увернуться. Пули визжали, отскакивая от камней. Сам Мулай стоял рядом и смотрел. Он то ругался, то давал советы и науськивал сынка. Когда один из Черных стражей, который должен был перезаряжать мушкеты, замешкался, Мулай выхватил меч и отсек тому пальцы. Наконец юному Ахмаду удалось угодить в начальника гребцов, только тот умудрился снова встать на ноги. Потребовалось еще три выстрела, чтобы уложить его навсегда. Тогда Мулай приказал содрать с него кожу и прибить ее к городским воротам, чтобы другим неповадно было бегать.

— Подходящий конец для этого ублюдка, — заметил Бурдон. — Давайте-ка выпьем за то, чтобы все начальники гребцов были прокляты во веки веков. А когда они прибудут в ад, чтобы их приковали к раскаленным докрасна скамьям и веслам, да чтоб лупили их кнутами из бычьих удов, в рассоле вымоченных, да чтоб лопались их геморрои в задницах при ударах о гребную скамью.

Гектор заметил, что Карп тоже внимательно слушает, его взгляд переходил с одного говорящего на другого. Теперь, когда Пьекур и начальник гребцов оба были мертвы, можно, пожалуй, считать, что шевалье дешево отделался, и Гектор вспомнил едкое замечание Шабрийана, что повешение было бы слишком легкой смертью для болгарина.

— Карп, я должен кое о чем спросить шевалье, — сказал он. — Я хочу просить дозволения посетить его в камере. Хочешь пойти со мной?

Карп загоготал и яростно замотал головой. Гектору показалось странным, что выглядел он при этом не рассерженным, а пристыженным.

* * *

Темница, где сидел шевалье Адриен Шабрийан, располагалась рядом с императорским зверинцем. Оттуда доносились рев львов и странное высокое уханье, которое Гектор счел за крики какой-то экзотической птицы. Широко разбросанный дворцовый город представлял собой такую путаницу павильонов, мечетей, караулен, складов, крытых переходов и дворов, что без помощи провожатого, предоставленного Йосефом Маймараном, Гектор никогда не добрался бы до камеры шевалье в полуподвале приземистого невзрачного строения, внешне похожего на общежитие для слуг. И только когда его провели внутрь, к тяжелой деревянной двери, охраняемой недремлющим стражем, Гектор осознал, что шевалье Шабрийан воистину спрятан от мира.

Сторож отпер дверь тяжелым железным ключом и отступил в сторону, пропуская Гектора в камеру. Обставлена комната была просто: тюфяк на низком ложе, а поверх него аккуратно сложенное одеяло, деревянный стол, два стула и ночной горшок. Свет проникал в камеру через единственное зарешеченное оконце высоко в стене напротив двери. Гектор заметил, что стены здесь толщиной не менее двух футов. Все вместе напомнило ему монастырскую келью, и это впечатление усилилось тем, что единственный ее обитатель стоял на молитве, преклонив колени и обратись лицом к простому деревянному кресту, прибитому к стене.

Тюремный надзиратель закрыл за Гектором дверь, однако коленопреклоненный не шевельнулся. Шевалье был облачен в просторное хлопковое одеяние, и снова Гектор, как зачарованный, уставился на крестообразные шрамы на голых его ступнях. Наконец спустя несколько минут узник поднялся и обратился лицом к посетителю. Впервые Гектор увидел шевалье так близко при ярком свете дня и отпрянул — столь презрителен был взгляд.

— Я же сказал, что буду принимать посетителей только для обсуждения условий моего заключения, — проговорил Шабрийан. — А ты, если не ошибаюсь, приятель того обезъязыченного еретика. И ты будешь разочарован, если явился сюда, чтобы позлорадствовать. Мне нечего с тобой обсуждать.

— Я займу у вас очень немного времени, — вежливо проговорил Гектор, дивясь непоколебимой самоуверенности шевалье. Ненависть его поутихла теперь, когда он знал, что этому человеку предстоит провести в застенке много лет. — Я пришел не ради того, чтобы порадоваться, видя вас в заточении. Я только хочу понять причину того, что произошло.

— А я полагаю это очевидным, — резко ответил Шабрийан. — Еретик жаждал отмщения. Но в глазах Господа это не важно. Я могу просидеть здесь многие годы, но ему уготована вечность в адском пламени.

— Он казался совершенно безвредным, пока… — начал Гектор, но был прерван в середине фразы презрительной усмешкой.

— Безвредным! Эта гадюка! Он не более безвреден, чем Сатана, по стопам коего следует и чей яд вливал он в души других, пока я не велел вырвать ему язык.

— Но Карп никогда не мог быть угрозой для столь могущественного человека со связями, как вы.

Шабрийан презрительно оглядел Гектора.

— Что ты знаешь о таких вещах?

С запозданием Гектор понял, что пришел с намерением расспросить Шабрийана, но надменность этого аристократа уже увела его в сторону от цели прихода. Но он решил стоять на своем.

— Карп рассказал мне, что вы вырвали ему язык, когда вы оба оказались в Кандии.

— Рассказал? Как может он что-либо рассказать? У него нет способа сделать это.

На сей раз в голосе Шабрийана прозвучало жестокое торжество.

— Он изъясняется, как все немые, жестами. А еще он начертил карту и пытался показать мне, что у вас на подошвах есть знак креста. Тогда это показалось мне бессмысленным.

— А рассказал ли он также, что предал Церковь Христову, что он — гнойная зараза, разъедающая истинную веру?

Вдруг Шабрийан отвернулся. На некоторое время настало молчание, как если бы шевалье обдумывал, не стоит ли положить конец разговору. Потом круто повернулся к посетителю и жестко проговорил:

— Кандия! Там мы противостояли туркам. Нас были тысячи, и удержать крепость было нашим священным долгом. Остальная часть острова давно уже пала, но город держался месяц за месяцем, год за годом. Венеция присылала нам продовольствие и подкрепления, и ее флот держал морские пути открытыми. Я и другие рыцари прибыли на наших галерах, чтобы помочь отстоять город. Это было незадолго до конца. И тогда же, несомненно, появился Карп. Он был среди добровольцев, что прибывали со всех концов Европы нам на подмогу.

— Карп — из болгарских земель, в которых правят турки. Он рисковал жизнью, чтобы добраться до Кандии, — согласился Гектор.

Он надеялся своим замечанием подтолкнуть шевалье к дальнейшему рассказу, но вызвал этим только вспышку гнева.

— Именно это должно было насторожить меня! Он христианин не больше, чем тот чернокожий, что стережет дверь моей камеры. Его родина — источник ереси. Оттуда расползается чума, угрожая заразить всех.

— Я не улавливаю смысла ваших слов, — пробормотал Гектор.

Шабрийан скривил губы.

— Да разве ты можешь понять? Прав ли я, предполагая, что ты надел тюрбан и подвергся обрезанию?

— Я действительно обратился, когда был в алжирском баньо, — согласился Гектор, — но только это могло облегчить условия моего заключения. А с тех пор я все меньше верю и учению Мухаммада, и тому, которому обучался в детстве у монахов. Они были добрые люди и знали свою проповедь.

— А что сказали бы эти монахи, узнай они, что ты поднял указательный палец и заявил, что нет бога, кроме Аллаха, и Магомет — Пророк его? — усмехнулся Шабрийан. — В своем медвежьем углу, наверное, твои монахи еще не слышали змеиного шипа тех, кто считает, что Сатана — творец и властитель видимого мира. Они отреклись от Святого Креста и отказываются почитать Деву Марию и всех святых. Вот чем занимается Карп и его грязные единомышленники. Они смеют утверждать, что Римская церковь есть не церковь Иисуса Христа, но Блудница, и только они одни обладают истиной.

— Но ведь люди, подобные Карпу, пришли в Кандию, чтобы сражаться бок о бок с вами, и разве их ненависть к туркам не важнее всего прочего?

— Карп явился в Кандию не для того, чтобы сражаться. Он пришел с проповедью. Он совращал людей из нашего гарнизона, говоря, что искупление и спасение — бессмыслица, что таинство помазания дблжно отвергнуть, потому что оно предназначено для богатых, что всякий добрый мирянин сам есть священник. Его богохульствам несть числа.

Гектор понял, что ничего не добьется, однако продолжал разговор. Шевалье, конечно, фанатик, но этого, по мнению Гектора, было еще недостаточно, чтобы изувечить Карпа, такого же христианина, в самый разгар суровой и долгой осады.

— Какое обвинение выдвинули вы, когда приказали вырвать Карпу язык? — спросил он.

— Мне не требовалось никаких оснований. Карп вступил в мой отряд под видом повара и находился под моим началом. Достаточно того, что он противоречил не только матери-Церкви, но и военачальникам и естественному порядку вещей. Он призывал моих подчиненных сложить оружие и отказаться от насилия. Называйте себя «богомилами» и полагайтесь только на молитву, призывал он. А сие есть не что иное, как подстрекательство к бунту. Поэтому я укоротил ему язык. Я сделал его примером, чтобы другим неповадно было.

— А как же он потерял еще и нос и уши?

Шабрийан пожал плечами, словно вопрос Гектора был уже совершенно излишен.

— Когда Кандия пала, турки всех отпустили с миром. Я оставил Карпа при себе как раба, решив сделать его гребцом на моей галере. Потом он попытался бежать. За что и поплатился ушами и носом. Мой комит исполнил приговор.

— Пьекур мертв, — твердо проговорил Гектор.

— Значит, его ждет заслуженная награда, — ответил Шабрийан. — Он всегда следовал истинной вере Христовой, Евангелию и апостолам.

— А шрамы у вас на ступнях? Как вы их получили?

— Служа Господу нашему, — мрачно ответил шевалье. С демонстративным и оскорбительным видом он уставился в стену над головой Гектора. — Венецианцы тайно договорились с турками, что из всех защитников Кандии только меня им оставят. Неверные желали отомстить мне за один давний эпизод в моей борьбе с ними. Карпа они приняли за моего личного раба и устроили так, чтобы именно он перевязал мои раны после того, что они сделали со мной.

— Это тогда вы впервые встретили Хакима-морехода?

Вопрос Гектора возымел какое-то странное действие. Шабрийан опустил глаза и вперил тяжелый взгляд в молодого человека. Надменность шевалье вдруг исчезла, он будто заново и куда внимательнее оценивал посетителя. После долгого молчания он тихо проговорил:

— А я-то думал, что меня предали Коэны из Алжира.

— Коэны не имеют к этому никакого отношения. Они, вероятно, даже не знают, что вас взяли в плен и где вы находитесь теперь.

— В таком случае, кто же написал это письмо, обещавшее нам свободу?

— Оно было изготовлено здесь, в Мекнесе.

Шабрийан пристально всматривался в лицо Гектора, и тот был уверен, что шевалье пытается по-новому осознать события последних нескольких дней.

— Значит, все это проделки Карпа? Но я что-то не помню, чтобы он когда-нибудь видел Хакима-морехода. И странно, откуда он мог бы знать, что Хакима вскорости ждут в Сали. После Кандии Карп был не более чем немой тварью, тянущей весло.

— Письмо изготовил не Карп, — заверил Гектор. — Он узнал вас по клеймам на ступнях и понял, что вы — Лев Веры, вот и все. Что же до Хакима — разве кто-нибудь может знать, когда он посетит Сали в следующий раз?

— Но в письме говорилось, что Хаким-мореход будет ждать, чтобы взять меня на борт.

Гектор понял: вот он, решительный момент. Сейчас можно застать шевалье врасплох и подтолкнуть к признаниям. Он сказал, не спуская с шевалье глаз:

— Я могу доказать, что в прошлом вы имели дело с Хакимом-мореходом и надеялись на его содействие вашему побегу. Мне требуется подтверждение моим доводам.

На лице Шабрийана не шевельнулся ни единый мускул. Он спросил, не отрывая глаз от лица Гектора:

— Каковы эти доводы?

— Во-первых, порох в пороховом погребе. Особый порох для пистолей, его невозможно сделать в Берберии. Он не испорчен и не отсырел, что случилось бы, если бы его захватили в море. Порох — в бочонке, в превосходном состоянии, свежий, только что произведенный. Я видел такие бочонки на борту «Святого Герасима». Оружейник Шон Аллен сказал, что этот порох поступил от Хакима-морехода, который в свою очередь мог получить его от контрабандиста, именуемого Тизоном. Так я впервые услышал это имя. Позже один из моих друзей, работающий в оружейной Мулая, обнаружил там несколько старых мушкетов, сделанных на вывоз. И снова оружейник сказал, что он получил их от Хакима-морехода. — Гектор немного помолчал, а потом добавил: — Я полагаю, что эти отметины у вас на щеке оставил взрыв неисправного мушкета. Вы опробовали оружие и всю партию продали Хакиму?

На мгновение Гектору показалось, что ему удалось прорвать непробиваемую отчужденность Шабрийана. Рука шевалье дернулась, словно он хотел прикоснуться к синим рябинам на своей щеке, но передумал.

— Я сидел на одной гребной скамье с человеком, у которого точно такие отметины на щеке, — добавил Гектор. — Он отмечен литерами «ГАЛ» — «галерник». Он рассказал, что сразу после клеймения в свежий ожог втирают порох, и такое клеймо остается навеки.

— Похоже, у тебя слишком много друзей из подонков общества, — заметил Шабрийан уничтожающе.

— Совсем недавно я уже слышал что-то подобное, — согласился Гектор и продолжал: — Но вот когда я узнал, что слово «тизон» означает лошадь пятнистой масти, все сошлось. Думаю, эту кличку вам дал Хаким-мореход, и она вам очень понравилась совпадением, потому что Тизон — это, к тому же, имя меча, которым герой Эль Сид сражался с мусульманами.

— У тебя весьма живое воображение, — усмехнулся Шабрийан. Было очевидно, что он полностью владеет собой. — И зачем тебе знать, Тизон я или не Тизон? Меня держат в этой камере, потому что я рыцарь ордена Святого Стефана из Тосканы, а не за то, что какое-то оружие и порох достигли Мекнеса.

— Потерпите чуть-чуть, я скажу и об этом, — ответил Гектор. — Но прежде надо выяснить еще кое-что более важное, чем контрабанда оружия.

— Что ж, прошу тебя, продолжай.

Голос Шабрийана источал сарказм.

— Хаким-мореход славится своей удачливостью. Он всегда, как нарочно, оказывается в нужном месте в нужное время. Его галера перехватывает торговые корабли с необыкновенной точностью, и он первым выходит на сцену, когда договор о мире приостанавливается и берберийские государства возвращаются к пиратству. Как будто кто-то весьма высокопоставленный снабжает его важными сведениями, касающимися возможности захватить добычу. Я так думаю, что этот осведомитель — вы.

— А с какой стати мне это делать?

— Именно этого я не понимал, пока вы не рассказали мне, за что вы вырвали Карпу язык. Вы испытываете лютую ненависть ко всем, кого считаете врагами Церкви, кто бы они ни были, мусульмане или инаковерные. Вы вредите им любым способом, каким только можете.

Гектор заметил, что к Шабрийану вернулась прежняя надменность. Та ненависть, которую излучал этот аристократ, была сродни физической силе. Этот человек не сомневался в том, что его дело — правое, равно как и в том, что происхождение и привилегии ставят его превыше всех остальных.

— Ты — отступник, и тебе никогда этого не понять, — промолвил Шабрийан с презрением. — Христианская вера победит. Но сначала она должна исцелиться от ересей внутренних. Именно в них кроется истинная и действительная опасность. Еретики и агностики разъедают сердце матери-Церкви. Людей вроде Карпа надлежит искоренить. Народы, не признающие верховенства Рима, должны быть повержены. Только тогда мы сможем обратить все свои силы на Вечную войну.

— Так вот для чего вы стали союзником Хакима-морехода? — спокойно спросил Гектор. Наконец-то он осознал, что слабое место Шабрийана — его же самоуверенность.

— А ты подумай. Где именно действует Хаким? В Атлантике! Там он сталкивается с торговыми кораблями северных стран, с кораблями протестантов. Его действия, как и нападения таких же, как он, корсаров, ослабляют эти народы и отвлекают их от соперничества со святой матерью-Церковью. А оружие и порох, которые он привозит Мулаю? Они используются против англичан из Танжера. Из всего, что он получает за рабов и за грузы, захваченные им, и за оружие, которое он поставляет, часть денег идет на благое дело. На них мною были построены галеры, усилены фортификации, и вот турки получают отпор.

— В таком случае, зачем вы вступили в Галерный корпус Франции?

Шабрийан цинично усмехнулся.

— А ты замечал, сколько реформатов, как любят они себя именовать, вместе с тобой сидели на гребных скамьях «Святого Герасима»? Все чаще Франция отправляет их на галеры. Я могу предсказать, что когда-нибудь король Людовик открыто признает реформатов чумой, каковой они и являются, и тогда галеры Франции присоединятся к нашему крестовому походу и на веслах будут сидеть неверные.

— А что вы скажете о невинных жертвах вашего союза с Хакимом? — спросил Гектор. Именно этого момента он и дожидался. — Восемнадцать месяцев назад Хаким-мореход на двух кораблях устроил набег на небольшую беззащитную деревню на побережье Ирландии. Он увел в рабство людей — и мужчин, и женщин. Жителей застигли врасплох, потому что власти считали, что между английским королем и Берберией существует мирный договор. Кто же знал, что этот договор разорван? Но Хаким знал и нажился на этом знании. Если источником полученных им сведений был Тизон — а Тизон это вы, — значит, вы виноваты в том, что и католики, и протестанты были проданы в рабство.

— Мне нет дела до католиков Ирландии, — бросил Шабрийан. — Они подвели нас. Когда Ирландия подпала под власть протестантской Англии, она перестала посылать своих дворян на Мальту, несмотря на просьбы Великого магистра. Но на родине они по-прежнему продолжают пользоваться землями и поместьями ордена. Твои соотечественники слишком трусливы. — Он посмотрел на Гектора так, будто что-то вдруг понял. — Тебя интересует Хаким-мореход потому, что сам ты был захвачен во время этого набега?

— Да, я оказался жертвой, а также и моя сестра. Ее везли на другом корабле. С тех пор я ее не видел.

Мстительная улыбка появилась на лице Шабрийана.

— Твоя сестра? — медленно переспросил он.

— Да.

Шабрийан немного подумал, а потом объявил:

— Что собирался признаваться в том, что я — Тизон, но теперь я это сделаю ради удовольствия, которое получу, открываясь перед малодушным отступником. Да, я вошел в сговор с Хакимом-мореходом. Я снабжал его сведениями и поставлял ему оружие и порох, которыми торгуют мздоимцы из Галерного арсенала и другие корыстолюбивые купцы. Взамен Хаким, хорошо нажившись на продаже, платил мне долю через алжирских Коэнов, а те взамен устраивали мне кредит у семьи Креспино в Ливорно. Никто не мог проследить источника этих денег, даже евреи. Иногда я встречался с Хакимом, договорившись заранее, на море и передавал ему оружие и порох, а он снабжал меня своими пленниками, чтобы я продал их в Валетте или Ливорно.

Все это Шабрийан произнес с дерзкой самоуверенностью. У Гектора мелькнула мысль, что шевалье, пожалуй, и вправду получает удовольствие, встретив слушателя, перед которым может объясниться.

— При всех его недостатках Хаким-мореход наделен совестью. В отличие от тебя, он искренне верит, что должен помогать своим друзьям-мусульманам. Он обменивает пленников-христиан на моих пленников-мусульман. Потом Хаким отпускает этих людей на свободу, и многие из них остаются служить на его корабле. Мужчин и женщин, которых получал, я продавал в Валетте или Ливорно, если это были протестанты, либо сажал их на весла. Я помню его набег на Ирландию, и ты прав: это я послал ему сообщение, что договор с Англией вскоре будет расторгнут. Он воспользовался этим, как я и ожидал. Мы договорились встретиться после набега на море — произвести обычный обмен пленниками. Но нашей встрече помешали. Появилось какое-то иностранное военное судно, и Хаким благоразумно ушел. Он направился в безопасную гавань. Там он продал своих пленников — в том числе и тебя.

— А что же второй корабль? В Ирландию Хаким пришел с двумя кораблями. Что сталось со вторым? Куда он ушел? — Гектор не мог справиться с напряжением, звучавшим в голосе.

— Какое-то время спустя Хаким прислал мне мою долю от продажи пленников с корабля. Это были женщины. Его напарник получил за них прекрасную сумму. Эта сумма привела меня в восторг. Твоя сестра была, без сомнения, среди этого товара. — Шевалье замолчал, откашлялся, прочищая горло. Злобный блеск появился в его глазах. — Хочешь узнать больше?

Во рту у Гектора пересохло, и, хотя уже знал ответ, он пробормотал:

— Конечно.

— Твоя сестра и другие женщины, захваченные во время набега на Ирландию, были высажены в Сали. Если она молода и вызывает желание, ее могли продать в гарем Мулая. — Шабрийан понизил голос и заговорил медленно и отчетливо, наслаждаясь каждым произнесенным словом: — Мысль о том, что твоя сестра, вероятно, содержится не так далеко от этой камеры, весьма утешает меня в возмещение того зла, которое ты мне причинил. Советую тебе не забывать о том, что когда Мулай обрюхатит женщину, он выкидывает ее, как использованную племенную кобылу.

## Глава 20

Страшная тревога не покидала Гектора на всем обратном пути в оружейную. Встреча с Шабрийаном потрясла его, он вдруг понял, что все это время старательно отворачивался от реального положения вещей, когда представлял себе, что могло случиться с Элизабет. Злоба Шабрийана поставила его лицом к лицу с отвратительной действительностью.

И вновь, в который раз, Дан своим спокойствием и советом возродил в его душе проблеск надежды.

— Ты ведь не знаешь наверняка, попала ли Элизабет в гарем Мулая. Ее могли продать какому-нибудь знатному человеку в Сали, и она стала служанкой. К тому же не забывай, что Мулай обещал освободить твою сестру, если получит от нас стенобой. А мы можем придумать и какой-нибудь другой способ ему потрафить.

Шон Аллен высказался осторожнее.

— Мулай может и не сдержать обещания, если окажется, что сестра Гектора находится в его гареме. Император, похоже, не слишком-то щедр, когда речь идет о его личной собственности. — Но тут оружейник прикусил язык, осознав, что сболтнул лишнего, и быстро добавил: — Тебе, Гектор, надо бы выяснить, вправду ли Элизабет находится в Мекнесе, а это довольно трудно. Императорский гарем охраняется строжайшим образом. Каждую жену Мулая постоянно сопровождает страж-евнух, а также прислужница, которая обо всем доносит Лале Зидане.

— Кто такая эта Лала Зидана? — спросил Дан, потому что Гектор был в отчаянии и молчал.

— Первая жена Мулая и самая главная из его жен, — ответил оружейник, — хотя бог весть, отчего это так. Судя по слухам, это ужасная женщина, черная, как ночь, и толстая, как бегемот. Она была у кого-то домашней рабыней, и Мулай купил ее за шестьдесят дукатов. Однако она каким-то образом прибрала его к рукам. Ходят слухи, что она занимается колдовством. Конечно, она правит гаремом и удерживает Мулая тем, что делает ему приятное, поставляя отборнейших девушек. Кстати, этот щенок, этот мерзкий Ахмад, для которого мы приспособили мушкеты, — сын Зиданы. Его мать мечтает, что он станет наследником Мулая, и все время выставляет мальчишку вперед, чтобы он был на глазах у императора. Вот на чем по-настоящему держится ее влияние: пока Ахмад остается фаворитом императора, мать имеет прямой доступ к престолу.

— Значит, нам, чтобы проникнуть в гарем, придется воспользоваться ею, — проговорил Дан. И в ответ на удивленный взгляд оружейника, спросил: — Вы не могли бы устроить так, чтобы я встретился с юным Ахмадом? К примеру, сообщить, что оба его новых мушкета необходимо проверить, или что-нибудь там наладить, или поставить новые кремни. Да неплохо было бы польстить этому юнцу, сказав, что вы слышали, как чудесно ему удалось застрелить начальника гребцов.

Аллен удивленно покачал головой.

— Ну и хитер же ты, Дан! Из тебя вышел бы отличный придворный. Я сделаю, как ты предлагаешь, хотя в толк не возьму, что ты задумал.

* * *

Всего через пару дней Дан небрежно сообщил друзьям, что получил приказание от Лалы Зиданы явиться к ней. Услышав это, все так и ахнули от изумления, а затем посыпались вопросы, как ему удалось добиться приглашения.

— Это было совсем нетрудно, — сказал Дан с хитрой усмешкой. — Я пришел в покои Ахмада, как договорился Шон, поработать над двумя его мушкетами. Понятное дело, мальчишка держит их при себе. Они — его новейшие игрушки. Он страшно гордится своей победой над начальником гребцов и все время похваляется и всем показывает свои ружья. А жестокостью воистину сын пошел в отца. Иногда он заряжает мушкет и палит из окна по прохожим. К счастью, пока никого не убил. Мне он заявил, что ружья уже перестали попадать в цель и почему, спрашивается, я так долго не приходил их чинить.

— Но как же ты умудрился превратить все это в приглашение Зиданы? — спросил Диас.

— Там, в покоях Ахмада, все время толклись какие-то женщины. Я решил, что они из тех прислужниц его матери, что присматривают за мальчишкой. Им, конечно, было любопытно, что я такое делаю. Они приблизились посмотреть, а я показал им инкрустацию. Вы ведь помните, как разукрашено это оружие всякими завитушками и узорами из перламутра и даже из золота. Вот я и сделал вид, будто все это — моя работа, а в доказательство показал вот это… — Дан закатал рукав рубахи. На его предплечье красовался затейливый узор из листьев и цветов красновато-коричневого цвета и цвета индиго, а кое-где и желтого. Он посмотрел на Гектора. — Ты, дружище, наверное, уже забыл, что я умею разрисовывать кожу. Когда-то ты оказался настолько сообразителен, что использовал это умение мне же во благо, и по твоей милости Тургут-мореход взял меня рисовальщиком, я разрисовывал карты. Ну, а на этот раз я сумел помочь тебе.

Он опустил рукав, прикрыв рисунок, и продолжил:

— Женщины, которым нечего делать, любят наряжаться и краситься. Они могут заниматься этим часами и очень падки на всякую новинку. Даже представить трудно, какая скука царит в гареме Мулая — десятки, если не сотни женщин, собранных в одном доме. В одном я был уверен, покидая покои юного Ахмада, — в том, что эти самые прислужницы обязательно донесут своей госпоже, что в Мекнесе объявился некто, умеющий украсить кожу. Не прошло и дня, как я уже получил приглашение к Зидане. Гектор может отправиться туда со мной под видом моего помощника. Когда мы встретимся с этой бегемотихой, мне, может быть, удастся так ей угодить и так порадовать, что она позволит Гектору поискать сестру. А судя по словам Шона, времени у нас будет достаточно — места на ней столько, что знай себе рисуй да рисуй.

* * *

Зидана, первая жена, оказалась именно таким страшилищем, как о ней говорили. Когда Дана с Гектором ввели в ее покои, она возлежала, развалясь среди груды подушек, на огромном атласном диване, отороченном бахромой. А рядом с диваном — хаос низеньких столиков, табуретов, подушек, несколько больших подносов, уставленных мисками с фруктами и сладостями. Позади дивана стояли два старых евнуха, а с полдюжины служанок были заняты чем-то в разных концах комнаты. Лица они прятали под чадрами или прикрывались до глаз складками одежды, а руки их были обнажены и украшены затейливыми цветными узорами. На самой Зидане чадры не было. Лицо у нее было широкое, большое, пухлое, с глазами несколько навыкате, а тучное тело закутано во множество слоев блестящей зеленой ткани, похожей на газ. На голове — странная шляпа, сделанная из золотых и серебряных пластин, вырезанных так, чтобы все вместе походило на кружево. Бахрома этого головного убора качалась и позвякивала, покуда женщина с трудом принимала более удобное сидячее положение и разглядывала вошедших. Лодыжки и ступни, которые теперь касались толстого ковра, были на удивление малы и изящны. И Гектору показалось, что глаза ее опасно блеснули.

— Кто из вас рисует? — спросила она.

Голос у нее был с хрипотцой. По-турецки она говорила с сильным акцентом.

Дан почтительно склонил голову. Зидана, вперив взгляд в мискито, осведомилась:

— Из какой ты страны?

— Из-за океана. Мой народ называется мискито.

Зидана нахмурилась.

— Почему у тебя темная кожа? Ты выглядишь, как южные люди из соседней пустыни.

— Все наши люди такого цвета. Говорят, что некоторые наши предки пришли из Ифрикии и смешались с местными, у которых кожа цвета меди. Вот наша кожа и стала чем-то средним между тем и этим.

— А ваши женщины защищают свою кожу от солнца? — вопрос был прямой.

— Нет.

Зидана повернулась к одной из служанок и сказала:

— Ты! Подойди сюда. Покажи ему свои руки.

Женщина сделала, как ей было велено, и Зидана спросила у Дана:

— Ты можешь нарисовать лучше?

Дан посмотрел на узоры, покрывавшие кожу служанки, и побормотал:

— Неплохая работа, только простовато, да и цвет не тот.

Зидана взмахом руки отослала служанку, а сама, переместив свое тело ближе к краю дивана, вытянула правую руку и закатала шелковый рукав. Рука у нее была невероятной толщины.

— Мне нужен цвет поярче. Ты сможешь?

— Думаю, да.

— Тогда давай.

— Сначала я должен предупредить вас, что то, что я нарисую, останется не навсегда. Краски продержатся всего несколько дней.

— Это неважно. Если мне понравится твоя работа, я снова позову тебя, когда краски поблекнут. Ты снова раскрасишь прежний узор или нарисуешь что-нибудь другое. И больше никого раскрашивать не будешь. — Было ясно, что Зидана привыкла повелевать.

Дан раскрыл полотняный мешочек, который дал нести Гектору, и достал оттуда несколько горшочков и кувшинчиков. Гектор знал, что его друг нашел материалы, необходимые для росписи по коже, на рынке Мекнеса, где продавались всевозможные ярко окрашенные пряности и порошки. Он смешал их с цветными минералами, которые использовал в своей работе Шон Аллен.

Осторожно лизнув кончик кисточки, Дан окунул ее в кувшинчик, потом приблизил ее к пухлой руке и старательно начал наносить рисунок. Зидана наблюдала за этим критически и вместе с тем зачарованно.

— Вот этот мой подмастерье, — заговорил Дан небрежным тоном, словно завел светский разговор, — полагает, что среди женщин императора находится его сестра. Он давно не видел ее и с вашего разрешения хотел бы поговорить с ней.

Он завершил рисунок цветка на толстой руке и теперь раскрашивал первый лепесток на нем.

— Как зовут сестру? — Зидана была настолько занята тем, как на коже у нее появляется картинка, что вряд ли осознала собственный вопрос.

— Его сестру зовут Элизабет, но здесь у нее может быть другое имя.

Зидана отвела свою толстую руку и подняла ее, поворачивая так и сяк, чтобы полюбоваться первыми нанесенными Даном рисунками. Они, еще влажные, ярко сверкали. Затем она грубо окликнула одного из евнухов и о чем-то переговорила с ним на языке, которого Гектор не понял, после чего евнух поманил Гектора, приглашая следовать за собой. Дан остался рисовать и раскрашивать, а Гектор последовал за провожатым через дверь, скрытую позади тяжелого бархатного занавеса, и дальше — по безлюдным коридорам, пока они не оказались в пустой комнате с голыми стенами. В комнате имелось два окна с лепными решетками, и то окно, перед которым стоял Гектор, было закрыто ставнями снаружи. Провожатый подошел к другому окну, через которое в комнату проникал солнечный свет, и закрыл ставни и на нем тоже.

— Стой здесь, — сказал он и вышел. Гектор остался почти в полной темноте.

Он ждал, забыв о времени. Сердце стучало в ушах. Плотный сумрак и почти полное отсутствие воздуха унесли его от реальности. Текли мгновения, и постепенно он начал сознавать, что ставень в окне перед ним открылся. Услышал тихие шаги у себя за спиной, и понял, что вернулся евнух. Еще мгновение, и он почувствовал руку на своем плече, рука подтолкнула его вперед, так, что лицом он почти прижался к решетке окна. Глаза уже привыкли к сумраку, но он все равно ничего не различал, кроме узора лепной решетки в нескольких дюймах перед собой. Он передвинулся в сторону, чтобы заглянуть в проем. Теперь он смог различить комнату за окном, совершенно такую же, как та, в которой стоял он сам. Комната была так же погружена во мрак, если не считать слабого проблеска света, проникавшего из-под двери сбоку. С трудом он смог разглядеть темную фигуру, стоявшую посреди комнаты.

— Элизабет? — быстро спросил он. — Это ты?

От волнения и предчувствия, а еще — от страха предстоящего разочарования во рту у него пересохло.

Ответа не было.

— Элизабет, это я, Гектор.

То, что ему показалось одной фигурой, на самом деле оказалось двумя, стоящими бок о бок. Одна из них отошла в сторону, а смутные очертания второй как будто немого приблизились.

— Элизабет, — повторил юноша. — Если это ты, прошу, скажи хоть слово.

Последовало долгое молчание. Он слышал только свистящее дыхание евнуха, стоящего у него за спиной. Фигура вновь чуть шевельнулась. Гектор ощутил слабый запах мускуса. Он не помнил, чтобы от его сестры так пахло.

Наконец женский голос, едва слышно произнес:

— С тобой все в порядке?

Гектор пытался преодолеть волнение и отчаянно старался вспомнить голос сестры. Он так давно не встречался с ней, что забыл, какой у нее голос.

— Это я, Гектор, — повторил он. — Это вправду ты, Элизабет?

Ответ был таким тихим, что ему пришлось напрячь слух, чтобы расслышать:

— Да.

Гектор припал к решетке, прижался к ней лицом. Голова у него кружилась.

— Тебя хорошо содержат? — спросил он, стараясь, чтобы эти слова прозвучали как можно мягче, хотя в голове у него кружился вихрь.

— Я… — последовало молчание. — Я здорова.

Гектор с трудом сглотнул. Горло у него вдруг сжалось. Ему хотелось, чтобы голос его звучал обыденно, но почему-то казалось, что этим он разрушит чары и хрупкую связь с сестрой.

— Сколько времени ты пробыла здесь? — хрипло спросил он.

Но ответили ему вопросом.

— Что случилось с тобой? И с остальными?

— Нас продали в рабство в Алжире. Я не знаю, что сталось с остальными дальше, а я работал у одного турецкого капитана, не очень долго, а потом попал на французскую галеру. Теперь я здесь, в Мекнесе.

— Ты по-прежнему раб?

— Нет. Я не раб. Я здесь с друзьями, и, может быть, нас когда-нибудь отпустят. И тогда я заберу тебя с собой, увезу отсюда.

Воцарилась тишина. Темная фигура хранила молчание. Потом голос Элизабет произнес:

— Это невозможно.

— Нет, возможно, — с пылом возразил Гектор. Теперь он чувствовал себя лучше и был больше уверен в себе. — Император обещал отпустить тебя, если я и мои друзья хорошо ему послужим.

Казалось, Элизабет не поняла всей важности его слов. Не обратив на них внимания, она спросила:

— У тебя не было вестей о маме?

— Я не получал никаких вестей из дому и вообще никаких вестей с тех пор, как нас захватили. Надеюсь, она вернулась в Испанию и живет со своими. Как только тебя освободят, мы отправимся ее искать.

Снова долгое молчание, за которым последовал чуть слышный шепот:

— Я же сказала, Гектор. Это невозможно.

— Выслушай меня, Элизабет, — умоляюще проговорил Гектор. — Я уверен, что смогу добиться твоего освобождения. Мне помогут друзья. Мы сможем заставить Мулая пойти на это. Ты не должна отчаиваться.

— Ты не понял. Все не так, как ты думаешь. Прошу тебя, больше не говори об этом.

— Но матушка? Ты ведь хочешь снова ее увидеть?

— Конечно.

Гектор понял, что сестра вот-вот расплачется. Он услышал дрожь в ее голосе. Но понимал, что должен настаивать.

— Пожалуйста, Элизабет, прошу тебя. Ты не должна отчаиваться. Ты не останешься здесь навсегда.

Он услышал сдавленное всхлипывание, а потом голос Элизабет проговорил:

— Здесь не так уж плохо. Мы заботимся друг о друге. Я научилась говорить на разных языках, и мы стараемся находить себе занятия. А служанки ухаживают за нами, так что никакой тяжелой работы мы не делаем. Только сплетничаем и развлекаемся.

— Элизабет, я давно, когда еще был рабом в Алжире, дал себе клятву. Я поклялся себе, что найду тебя и верну домой.

Когда Элизабет снова заговорила, голос ее был тверд, а ответ обрушился на юношу, как удар.

— Гектор, прошу тебя, уходи.

Гектору показалось, что сердце у него остановилось. На мгновение он не поверил своим ушам. Этот решительный отказ его ошеломил.

— Ты боишься Зиданы? — прошипел он уже свирепо. Упрямство сестры вывело его из себя, и он с трудом справился со своим голосом, заставив тот звучать ровно. — Прошу тебя, не бойся этой старой ведьмы. Ее можно обмануть. Я могу устроить так, что Мулай вспомнит, кто ты, и будет обращаться с тобой не так, как с другими.

И вдруг в поспешном ответе Элизабет прозвучала нотка тревоги.

— Нет, не делай этого, Гектор, умоляю тебя. Не делай ничего такого, что обратит на меня внимание Зиданы. Она опасна. Она ревнует ко всему, что может стать угрозой ее собственному положению или положению ее сына как любимца императора. Зидана погубит любого, кто может стать соперником Ахмаду. Говорю же тебе, женщины и матери в гареме — все сплетничают и шепчутся. Они строят тайные планы и плетут интриги. Так они проводят время. Никто здесь не в безопасности.

— Но тебе ни к чему быть замешанной… — начал Гектор, и тут смысл ее слов дошел до него. — Элизабет, — медленно проговорил он, — ты хочешь сказать, что у тебя есть ребенок?

Ее молчание стало ответом. Он чувствовал себя униженным, но ему необходимо было знать.

— Это мальчик? И отец — Мулай?

— Я нарекла его Микаэлем. Это имя звучит почти одинаково и здесь, и у нас на родине. У него глаза нашей матери.

— Но ты сможешь забрать Микаэля с собой, — в отчаянье взмолился Гектор.

— Ты сам знаешь, что это не так. Мулай не позволит. И что за жизнь будет у этого мальчика, сына наложницы из Берберии?

— Тогда пусть Микаэль растет здесь. Он ведь, между прочим, еще и сын императора и сможет сам себе проложить дорогу.

— Я не могу его бросить. Я знаю, что бывает с отпрысками Мулая. Им приходится, если только они не из числа его любимцев, самим заботиться о себе. У них нет никого, кто помогал бы им, кроме их матерей. Я здесь не одна, здесь еще англичанка, у которой сын от Мулая, и несколько испанок. Мы обещали помогать друг другу и нашим детям чем только можем.

— Что я скажу матушке? — спросил Гектор.

Голос его звучал хриплым шепотом.

— Не говори ничего. Не говори даже о том, что ты меня нашел. Скажи, что я пропала.

Гектор прижался головой к решетке, ее лепные завитки впилась ему в лоб, причиняя боль. Он чувствовал себя совершенно опустошенным, в отчаянии пытался найти слова, которые могли бы заставить сестру передумать. И знал, что все бесполезно. Она давно уже все решила, и ничто не может изменить ее решения. Юноша тихо застонал.

— Гектор, прошу тебя, постарайся понять, — молила сестра. Она подошла ближе к решетке, так что ее слова были слышны очень отчетливо. — Я люблю своего Микаэля. Теперь он — моя жизнь. Я буду смотреть за ним и постараюсь воспитывать его как можно лучше. Мулай больше не прикоснется ко мне. Он редко возвращается к своим женщинам. Я могу забыть отца, но свое дитя я забыть не могу. С Микаэлем буду счастлива.

Гектор ощутил полную опустошенность. Он потерял дар речи, не знал, что делать.

Элизабет, должно быть, почувствовала его отчаяние, потому что ласково проговорила:

— Гектор, я не хотела причинить тебе боль. Я никогда не ожидала, что вновь увижу тебя, и я благодарна тебе за то, что ты отыскал меня. Это воистину благородно с твоей стороны, и мне страшно жаль, что из этого ничего не получится. Понимаю, что прошу о невозможном, но будет лучше, если ты перестанешь думать обо мне, а будешь вспоминать только о нашем детстве. Теперь я женщина. Я — мать. Жизнь повела меня по одной дороге, а твоя судьба — совсем иная. Уверена, когда у тебя будет время обдумать все, ты примиришься с тем, что наши жизни идут врозь.

Глаза Гектора наполнились слезами. Великая печаль разрывала его сердце. Он подался вперед почти в полной темноте, крепко зажмурился, чтобы удержать слезы, и вцепился в решетку, чтобы не сползти вниз, потому что ноги у него ослабели. Пальцы крепко, до боли, сжимали решетку, острые края врезались в них. Его закружило черное отчаяние. И вот, пребывая в этой бездне отчаянья, он вдруг ощутил — или, быть может, ему показалось — легкое прикосновение к пальцам правой руки, там, где они стискивали решетку. Как будто кто-то с той стороны ласково их погладил. Но когда он поднял голову и открыл глаза, залитые слезами, то увидел, что в комнате по ту сторону окна никого нет.

## Глава 21

Гектор вытер щеки тыльной стороной руки. Этот жест напомнил ему о прощании с Элизабет. Она велела ему забыть о ней, но боль, причиненная ее отказом, не уходила. Несколько дней после встречи с сестрой он думал, не вернуться ли ему в Ирландию, чтобы выяснить, что сталось с их матушкой, осталась ли она там или уехала, как он полагал, обратно к своей родне в Галисию. Но в конце концов отбросил эту идею — слишком он был разбит, чтобы пускаться в новые поиски. И что, говорил он себе, что он скажет матушке, когда ее найдет? Он не был уверен, что сумеет слишком долго обманывать ее, как хотела Элизабет, и лгать, будто так и не нашел сестру. Он решил, что когда-нибудь, может, и отправится искать мать, но не прежде, чем сможет порадовать ее чем-то хорошим, какими-нибудь своими достижениями, чем-нибудь таким, чем она могла бы гордиться. Он прекрасно понимал, что в свои восемнадцать лет, да при том, что отец его умер, а сестра сгинула в берберийском гареме, ему придется самому строить свою жизнь. И вот минул месяц, и по лицу его текли уже не слезы. Это были капли пота.

День выдался необычайно жаркий, жарче даже, чем бывало в Алжире, когда он работал в каменоломне. Юноша обернулся посмотреть на своих товарищей. Дан, Бурдон и Карп ехали вереницей вслед за ним, и Карп вел в поводу вьючную лошадь. Все они не упустили случая удрать из Мекнеса. Дан, неизменно уравновешенный, первым предложил это. Может быть, он хотел таким способом встряхнуть своего друга, вывести его из апатии, полагая, что пребывание в такой близости от Элизабет лишь ухудшит его состояние. Зачем нам сидеть в Мекнесе, говорил Дан, если Гектор ничего не может сделать, чтобы спасти сестру? А уже недалек тот день, когда Мулай потребует, чтобы ему показали стенобой, а когда окажется, что стенобоя не существует, от императорского разочарования можно ждать только худшего. Лучше потихоньку улизнуть отсюда — таков был совет мискито, — если только Шон не пострадает из-за нашего бегства. Оружейник успокоил их, сказав, что тревожиться на этот счет не стоит, потому что его величество всегда бережет людей, делающих и починяющих пушки. Идите на юг, посоветовал Аллен, потому что в случае погони это даст вам несколько дней форы. Люди Мулая начнут искать вас, как только обнаружится, что вы уехали без дозволения, но решат, что вы направились на запад или на север, прямиком к побережью. Никому и в голову не придет, что вы поехали в сторону Великой пустыни. Потом оружейник настоял на том, чтобы они приняли от него в дар деньги и оружие — новейшие мушкеты, пистоли и порох, — потому что, сказал он, побег в ту сторону непременно приведет их в дикие земли.

Гектор взглянул на солнце. Светило давно перевалило за полдень, но все еще жгло, и его жар отражался от каменистой земли. Гектор чувствовал, что лошадь под ним устала. Время от времени измученное животное спотыкалось о какой-нибудь камень, и камень скатывался вниз по голому склону холма, через который переваливал маленький отряд. Гектор сунул руку за пазуху и достал киблу, купленную на рынке в Мекнесе. Никому не показалось странным, что обращенный захотел купить маленький молитвенный компас.

Он сверился с компасом. В этой местности не было ориентиров — однообразное чередование каменистых склонов, поросших кустарником, и высохших речных русл. С самого начала отряд избегал больших дорог. Уже неделю, выбравшись из Мекнеса, они двигались по компасу, пользуясь, где можно, тропами и проселками, объезжая деревни и города стороной, заходя в деревни лишь для того, чтобы купить корма для лошадей и какой-нибудь провизии для себя. Друг Диаса, кавалерист Роберто, указал им основное направление. Он побывал с императорской армией в этой области, и Гектор, записав рассказ испанца о городах, переходах и дневках армии, обобщил все это и превратил в грубую карту местности. Он надеялся, что память не подвела испанца. Больше всего он боялся, что их станет водить кругами, как случилось с покойным начальником гребцов, и они в конце концов наткнутся на отряд Мулая. Но люди, теперь ехавшие за ним, верили в него и настояли на том, чтобы он был их вожаком.

— Ты больше всех годишься, — убеждал Бурдон. — Ты не дурак, да и учен к тому же. Поди-ка кто-нибудь попробуй начертить такую вот карту. И наперед ты хорошо соображаешь, все учитываешь. Для того-то и нужен вожак.

Гектор пытался разубедить их, но они твердо стояли на своем. Решено было добираться до Негритии, Страны черных. А там они найдут корабль, и тогда уж Мулай Исмаил их не достанет.

Гектор согласился с планом, потому что, по правде говоря, сам не знал, чего хочет. Одна только дружба поддерживала его, дружба Бурдона и дружба Карпа, но больше всего — дружба Дана. Так что, когда все трое заговорили о необходимости пробираться к океану через Негритию, он начертил карту, припомнив подробности большой карты Пири-морехода. Он обозначил столько стран, сколько мог вспомнить, и начертил приблизительно основную реку, протекающую по тем землям. Считается, что с одной стороны эта река соединяется с египетским Нилом, говорил он своим товарищам, а с другой впадает в море, и как раз туда приходят корабли из разных стран для торговли с туземцами, и вывозят золото, специи, слоновую кость и невольников.

— И куда они возвращаются, эти корабли? — спросил Бурдон.

— Туда, откуда приходят — в Англию, Францию, Португалию, Испанию, Бранденбург. Мы сядем на один из них. И ты сможешь вернуться домой, во Францию, — ответил Гектор.

— А чтобы уплыть куда-нибудь подальше, кораблей там не найдется? — спросил вор, обозначив пальцем курс прямо в океан.

— Подальше, значит — в Америку? — уточнил Гектор, и эти слова решили их общую судьбу.

Скривившись, Бурдон ткнул пальцем в свое клеймо галерника и пробормотал, что во Франции никто ему рад не будет. Дан объявил, что тоже предпочел бы направиться на запад и вернуться к своему народу. Гектор взглянул на Карпа. Тот, уставясь на карту, слушал их рассуждения. Карп кивнул в знак согласия, не дожидаясь вопроса. Итак, решение было принято.

Гектор снова утер лицо. Он надеялся, что этот гребень окажется последним, и за ним они увидят Оуд Нун. Так назывался, по словам Роберто, оазис на краю пустыни и последнее место, где можно увидеть настоящие дома из кирпича и камня. За оазисом начинаются земли кочевников, знающих только шатры.

— Как бы там ни было, но пересечь Великую пустыню самостоятельно даже и не пытайтесь, — предостерег испанец. — Это невозможно. Нужно знать точное направление и расстояние от одного источника до другого и будет ли там вода именно в это время года и в этом году. А если источник подвел, если иссяк — вы погибли. Лучше всего было бы присоединиться к кофлу, каравану, который должным образом снаряжен и имеет надежного проводника. Будем надеяться, что вы найдете такой, когда доберетесь до Оуд Нун.

С гребня холма Гектор увидел голую каменистую серовато-коричневую равнину, поросшую купами колючих кустов и редкими акациями. Среди колючих кустов возвышались громоздкие очертания верблюдов, не меньше сотни, — они кормились колючками. Едва он натянул поводья, чтобы все рассмотреть получше, как раздался испуганный крик. Маленький мальчик, очевидно пастушонок, дремавший в тени акации, вскочил и бросился туда, где в отдалении виднелись низкие крыши маленького селения. Мальчишка поднял тревогу.

Стараясь держаться на виду, двинулись вперед. У окраинных глинобитных с плоскими крышами домов спешились и пошли, ведя лошадей в поводу. Их уже ждали — дюжина мужчин, судя по виду, торговцев. Они были хорошо вооружены и смотрели недружелюбно. Гектор заметил, что в проулке за ними притаились еще вооруженные люди.

— Салям алейкум! — крикнул он и, получив обычный ответ, добавил: — Если вы направляетесь на юг, мы бы хотели поехать с вами.

— Где ваши товары? — спросил старший. Одетый в выцветший красный бурнус, он с подозрением рассматривал их единственную вьючную лошадь и многочисленное оружие, которое несли Гектор и его товарищи.

— У нас их нет. Мы хотели бы просто стать вашими попутчиками, — вежливо ответил Гектор.

— А с какой стати? Мы готовили наш караван последние три месяца, откармливали верблюдов, сообща тратили деньги. Все приготовления сделаны. У нас нет места для новых путников.

— Мы с радостью внесем нашу долю, — предложил Гектор. — И просим только одного — разрешения ехать вместе с вами.

— На этих лошадях? — Старший язвительно рассмеялся.

Гектор уже собирался спросить, не примет ли караван дополнительной платы, когда среди торговцев произошло какое-то движение. Кое-кто схватился за мушкет. Краешком глаза Гектор заметил другое движение. Он обернулся, увидел, что Дан вскинул мушкет к плечу, и сначала решил, что мискито собирается выпалить в человека в красном бурнусе. Потом увидел, что Дан целится вверх и влево. Вот он нажал на крючок. Раздался выстрел, пыхнуло черным дымом — и стервятник, сидевший на соседней крыше, сбитый пулей, беспорядочно хлопая крыльями, пал наземь.

— Скажи ему, — спокойно сказал Дан, — что мы может защищать караван от разбойников пустыни.

Среди торговцев воцарилось потрясенное молчание. Гектор повторил слова Дана, торговцы, понизив голоса, посоветовались и наконец старший с явной неохотой объявил:

— Хорошо. Можете идти с нами с тем условием, что вы и днем, и ночью будете охранять караван. Что же до верблюдов, которые вам понадобятся, то лишних у нас нет. Договоритесь об этом с нашим проводником. Вы найдете его вон там, у деревенского колодца.

* * *

— Вот ослиные головы! Я не доверяю им ни на грош. Они ведь маму родную готовы продать, было бы только кому, — сердито ворчал Бурдон, когда они повели своих лошадей туда, где у корыта с водой толпилось стадо верблюдов. Там, среди верблюжьего навоза и вони, непрерывного рева, вздохов и рыганья животных кожаным ведром набирал воду из колодца чернокожий раб. Гектор спросил, где можно найти проводника, и раб кивком головы указал на ближайший куст колючек. На его ветках был натянут кусок потрепанной ткани. А рядом на пыльной земле сидел, скрестив ноги, молодой человек. Он склонился над работой, сплетая новую подпругу для верблюжьего седла.

Подойдя ближе, Гектор увидел, что это юноша, никак не старше шестнадцати лет. Босой, в одной лишь длинной рваной рубахе. А нечесаные черные волосы, длинные, жесткие и кучерявые, дыбом стояли у него на голове, совсем как вышеупомянутый куст.

— Это ты проводник каравана? — неуверенно спросил Гектор. Он сказал это по-арабски, и юноша поднял голову, показав веселое умное лицо, и с готовностью улыбнулся.

— Нет, это мой дедушка. Я только помогаю. Меня зовут Ибрагим.

И не оборачиваясь, он крикнул что-то на языке, которого Гектор не знал. В ответ на клочке тени под колючим кустом что-то зашевелилось. То, что Гектор принял за кучу тряпок, оказалось очень старым человеком, который очень медленно поднялся на ноги. Стариковское тело настолько усохло, что в нем было не более четырех футов роста, и он опирался на палку. Но вот что удивительно: когда старик подошел и Гектор смог заглянуть в его морщинистое и обветренное лицо, он увидел, что оба глаза старика затянуты молочной пленкой. Проводник был совершенно слеп.

Гектор хотел было заговорить, но тут, к его удивлению, Дан, опередив его, учтиво поздоровался со стариком. В ответ послышалось довольное хмыканье, и они со стариком коротко переговорили, после чего Дан сказал своим друзьям:

— Он тоже амазих и говорит на том же языке, который я узнал, когда работал в саду в Алжире. Мне трудно его понимать, но я смог объяснить, что мы беремся охранять караван.

— И что он ответил?

— Он сказал, что это хорошо. Охрана может понадобиться. В этом году много бед наделали люди, которых он назвал туарегами. Они живут разбоем. Он знает, что у нас хорошие мушкеты, потому что слышал мой выстрел. Он говорит, что это был хороший звук.

— А он может добыть для нас верблюдов?

— Он предлагает поменять наших лошадей на верблюдов. Лошадей можно оставить здесь, у него есть родственники, которые позже их заберут. Взамен он даст нам верблюдов из Талифата вместе с седлами и научит ездить на них. Он достанет нам и одежду, подходящую для пустыни. Нам понадобятся широкие хлопчатые рубахи и покрывала на голову, чтобы уберечься от солнца. Он сказал, что лучше снять наши сапоги и башмаки, а надеть сандалии.

— Ну нет, сапоги я не брошу, — вмешался Бурдон. — Всякий знает, что в пустыне кишмя кишат всякие ядовитые насекомые и змеи. Не хочу, чтобы меня кусали и жалили.

Гектор замялся.

— Спроси у него, нельзя ли нам взять с собой наших лошадей. Они могут понадобиться снова на том конце пустыни.

Дан перевел эту просьбу старику и сообщил:

— Он согласен, лошадь может пересечь пустыню, но только в сопровождении верблюда, который повезет воду. По шесть мехов с водой на каждую лошадь, а к тому же — еще один верблюд, который повезет сено, зерно и сушеные финики на прокорм. Но лошадь все равно падет, если охромеет или если верблюд заболеет. Он советует нам взять только верблюдов.

* * *

Неделю спустя, когда Оуд Нун остался далеко позади, Гектор пожалел, что принял совет старика. Ехать верхом на верблюде — занятие крайне неприятное. Развязная поступь этого зверя заставляет всадника размашисто раскачиваться в седле взад-вперед, и так весь день. А спешишься и пойдешь рядом — берегись дурного верблюжьего дыхания и переменчивого нрава. Перед выездом из деревни Ибрагим, внук проводника, показал им, как заставить верблюда встать на колени, как свободно надо стреноживать, чтобы он мог попастись, когда в пути попадется какая-то растительность, и как связать крепче в коленях, когда караван останавливается на ночлег.

— Доверяйся Аллаху, но стреножь своего верблюда, — пошутил парнишка.

Но Гектор по-прежнему считал верблюдов тварями капризными и неуправляемыми. Он предпочел бы сидеть верхом на лошади, когда пытался заставить своего верблюда держаться обок или позади каравана на случай нападения таинственных туарегов, которых так боялись торговцы. Он думал, что караван будет двигаться длинной вереницей. Но караван шел врассыпную, медленно продвигаясь по унылой плоской местности, и каждый купец, его рабы и слуги заботились только о своих верблюдах. Впереди ехал Абдулла, старец-проводник, вместе со своим внуком. Каждую ночь, когда караван останавливался у источника, Гектор с друзьями присаживались к костру амазихов. Купцы не обращали на них никакого внимания.

— Моя лошадь легко могла бы пройти этот путь, — сказал как-то вечером Гектор Ибрагиму. Как с ним было не подружиться, с этим веселым и восторженным юношей? — Каждую ночь мы приходим к источнику, где можно напоить животных. Руки у меня просто ноют от попыток направить верблюда в нужную сторону.

— Есть поговорка — «у ездока свои намерения, а у верблюда — свои», — последовал ответ. — И мы только начали переход. Погоди, дальше вода нам будет попадаться через два дня на третий, а то и реже. А еще там встречаются такие места, где поверхность пустыни обманчива. Вроде кажется плотной и жесткой, а на самом деле только тонкая корка. Ступишь — а она и провалится. Лошадь провалится и сломает ногу, а верблюд, он более гибкий. Его можно вытащить с помощью веревок, и он пойдет себе дальше. — Юноша подбросил в костер сухую ветку колючего куста и проследил за искрами, взлетевшими в ночное небо. — А потом, дедушка говорит, что завтра будет ирифи, ветер пустыни. Он говорит, что ветер продлится всего несколько часов, но нашим животным будет нелегко. Ты предупреди своих товарищей, что им понадобятся головные накидки.

Небо приобрело зловещий красновато-серый оттенок. Караван только что пустился в дорогу, когда первые дуновения легкого ветерка начали поднимать пыль и песок, закручивая их маленькими спиралями, которые пробегали, крутясь, по земле, а потом опадали. К середине утра ветер усилился настолько, что песок летел людям в лицо, больно сек, заставлял чихать, а глаза — слезиться. Пришлось спешиться, обмотать голову кусками тканей и брести вперед, низко склонив головы. Рядом шли верблюды, сузив ноздри и полуприкрыв глаза длинными веками. До вечера ирифи вихрился вокруг, порой усиливаясь до штормовых порывов. За двадцать шагов ничего не было видно, и верблюды шли тесно, боясь потерять друг друга из виду. Лошадь в таких жутких условиях, размышлял Гектор, отказалась бы идти дальше, повернулась бы и встала хвостом к этому страшному ветру.

— Теперь я понимаю, почему Абдулле не нужно зрение, чтобы вести караван, — заметил Гектор Ибрагиму, когда они отдыхали у костра. — Я с трудом мог поднять голову против песка и ветра. И когда мне это удавалось, я все равно ничего видел.

— Бывает куда хуже. Ирифи порою дует пять-шесть дней подряд и гораздо сильнее. Однажды погиб целый караван, потому что не мог двигаться ни вперед, ни назад, и его занесло песком. Там погиб мой отец. Он вел тот караван, который погубило ветром. И тела его так и не нашли. Думаю, он лежит где-то под песком, высохший, рядом со своими верблюдами и купцами, которых он вел. Бывает, что спустя годы ветер снова уносит песок. Так что, может быть, его найдут, и мы сможем похоронить его как полагается.

Взяв две металлические миски, Ибрагим встал и сказал:

— Вы с Даном можете мне помочь. Меньше чем через неделю начнется самый трудный переход. Десять дней не будет ни воды, ни травинки, ни листочка, чтобы верблюды могли поесть. Среди наших верблюдов есть такой старый, что ему никак не перенести этого испытания. Лучше пусть он сейчас принесет пользу.

Ибрагим пошел туда, где стояли стреноженные верблюды. Отобрав нужное животное, он отвел его немного в сторону. Там он заставил его встать на колени и показал Дану, как натянуть уздечку, чтобы верблюд склонил голову набок и вытянул шею. Гектор поднес чашу к артерии, а Ибрагим ловко перерезал горло животному, так что кровь хлынула в миску.

— Поставь миску в костер на угли, — сказал он Гектору. — Через несколько минут кровь загустеет, и будет хороший суп. Мы с Даном займемся тушей. Сегодня мы попируем требухой, а завтра начнем сушить мясо на солнце, а шкуру сохраним на всякий случай.

Он взрезал ножом живот верблюда, обнажив шаровидный рубец желудка, который осторожно вскрыл. Внутри находилась густая зеленая комковатая кашица, дурно пахнущая. Взяв вторую миску, Ибрагим выгреб в нее содержимое желудка.

— Это тоже можно приготовить на ужин, — сказал он. — Верблюд уже съел, но мы тоже можем этим попользоваться. В пустыне ничего нельзя выбрасывать.

Неделю спустя верблюжья шкура пригодилась, когда Бурдон, несмотря на свой страх перед змеями и жалящими насекомыми, неохотно согласился бросить истоптанные сапоги. К тому времени сапоги изорвались в клочья о камни. Ибрагим умело вырезал для него сандалии на двуслойных подошвах, пустив в дело шкуру верблюда, мясо которого уже сушилось под солнцем нарезанными полосками на вьючных седлах. Теперь путь пролегал по самому трудно-преодолимому участку пустыни. То было иссушенное бурое пространство — пески и голые останцы каменистой породы, которые в мерцающем знойном мареве легко можно было принять за крыши далеких городов. Жара стояла такая, что каравану приходилось идти по ночам. Днем люди прятались от солнца под кусками ткани или в тени тюков, навьюченных на верблюдов. Песок раскалялся так, что обжигал ноги, а драгоценные мехи с водой день ото дня все больше и больше худели — их содержимое выпивало солнце. Наконец, когда уже казалось, что эта пытка никогда не кончится, Абдулла объявил, что они миновали отметку середины пути. Гектор, который давно уже перестал пользоваться своей киблой для определения сторон света и направления пути, удивился уверенности этого незрячего человека.

— Почему твой дед так уверен? — спросил он у Ибрагима. — Я, к примеру, понятия не имею, сколько мы уже прошли.

— Мой дед пересекал пустыню раз тридцать, не меньше, — с гордостью ответил Ибрагим. — В своей голове он хранит счет дням и часам нашего пути, даже число шагов. Он слушает звуки пустыни и говорит, что каждая часть ее звучит по-своему, и по этим звукам он узнает, где находится. А когда сомневается, то нюхает песок.

И вправду, Гектор заметил, что время от времени старый проводник набирает в руку горсть песка и подносит ее к лицу. У него самого уже не хватало духа, чтобы подвергать сомнению уверенность Ибрагима. А вот Бурдон был не столь доверчив. Он потихоньку набрал немного песка и завернул его в тряпочку. На другой день, ссыпав этот песок на ладонь старого проводника, он через Ибрагима попросил того сказать, сколько еще дней осталось до следующего источника. Старик понюхал горсть и с отвращением отшвырнул песок прочь.

— Что он сказал? — спросил Бурдон.

Ибрагим перевел, и вид у него был обиженный:

— Дедушка говорит, что его принимают за дурака. Либо это так, либо караван ходит по кругу, и мы вернулись туда, где были вчера.

Бурдону стало стыдно.

— Пожалуйста, попроси у деда прощения за меня. Я не хотел дурного. Просто я всю жизнь прожил среди негодяев и шарлатанов и всегда всех подозреваю в обмане.

Но когда караван пересек гряду низких каменистых холмов и Ибрагим, подъехав к Гектору, сказал, что, по словам дедушки, отсюда должен быть виден долгожданный источник, — даже Гектор усомнился в старике. Он напрягал зрение, но не видел ничего, кроме пустыни. Та по-прежнему расстилалась во все стороны, голая, однообразная, совершенно безжизненная. Даже обманчивого блеска далеких миражей, которые так часто заставляли думать, что впереди лежит озеро, — даже этого не было. Но тут его верблюд перешел на рысь, а через несколько шагов пустился в бешеный галоп. Все остальные верблюды тоже побежали. Они рвались вперед ревущей, беспорядочной массой. Едущий впереди Ибрагим гнал своего верблюда еще быстрее, вздымая облака пыли. Три мили бешеного галопа, и вот Ибрагим остановился, спрыгнул на землю и принялся разгребать песок. Он отбросил покрышку из верблюжьих и козьих шкур. Под ней песок, закрытый от солнца, был влажным. Ибрагим и другие погонщики верблюдов выкапывали корыта, на несколько дюймов наполненные водой, а изнывающие от жажды верблюды начали толкаться и лягаться, кусаться и теснить друг друга, чтобы напиться. Лицо Ибрагима под огромной копной волос расплылось в широкой усмешке.

— Дедушке снова удалось, — радостно объявил он. — Худшее позади.

Когда верблюды утолили жажду, Ибрагим попросил Дана, Гектора и остальных проехать с ним немного дальше.

— Там есть второй источник, получше, примерно в часе езды. Я покажу вам, как мы умеем пользоваться дарами пустыни. Пора устроить праздник и пиршество.

— Только прошу тебя, не надо больше никаких кишок, — простонал Бурдон.

— Нет. На этот раз у нас будут жареные страусы.

И конечно — едва они приблизились к следующему источнику, стая страусов, десятка два птиц, сбежала оттуда. Огромные птицы мчались по пустыне, расправив крылья. Гектор видел страусов в императорском зверинце. Но вот так, на воле, — впервые.

— Мы никогда не сможем подобраться к ним на выстрел, — сказал он Ибрагиму. — Они бегут быстрее, чем лошадь в галопе.

— А мы поступим иначе, — ответил юноша. — Птицы предпочитают пить из этого источника. Нам остается только выкопать в песке ямки, где вы заляжете с мушкетами. Птицы боятся верблюдов, поэтому я с ними вернусь к каравану и приведу его сюда в сумерках. Хорошей охоты!

Засада удалась на славу, вопреки опасениям Гектора. Он и три его товарища подготовили свои укрытия. Не прошло и часа после ухода Ибрагима, как из пустыни, не ведая об опасности, явилась стая страусов. Спрятанные мушкетеры выждали, пока огромные птицы не стали легкой мишенью. Первый залп уложил трех страусов. А когда глупое стадо пришло снова, охотникам удалось добыть еще четырех. В тот вечер караванщики вкушали пищу лучшую, чем за все минувшие недели, и Гектор уснул на мягком песке. Он объелся страусятиной.

Его разбудил крик боли. Он сел, чувствуя легкую слабость, и огляделся. Глазам нужно было привыкнуть к полумраку. До рассвета оставалось еще несколько часов, но луна уже взошла и давала достаточно света, чтобы увидеть, что весь лагерь всполошился. Дан уже был на ногах, с пистолем в руке. Верблюды, которых стреножили и поставили на колени, натягивали свои узы, пытаясь подняться. Они испуганно ревели и стонали. Кто-то тревожно кричал. Вдруг какая-то фигура мелькнула между Гектором и дотлевающим костром. На миг ему показалось, что это джинн, один из призраков, о которых рассказывал Ибрагим, злой дух, который бродит по пустыне, принимая разные облики — то человека, то какого-нибудь животного, то пыльного смерча. Этот был в обличье человека, светло-серого с головы до ног, изможденного и совершенно голого. В обеих руках у него было копье, а шевелюра — длинная и грязная. Фигура взглянула на Гектора, и глаза ее на миг сверкнули в лунном свете. Только спустя несколько секунд Гектор понял, что он смотрит на вора пустыни.

Нападение закончилось прежде, чем караванщики опомнились. Исчезли два верблюжьих седла и несколько полосок сушеного мяса. Один из верблюдов истекал кровью от глубокой раны — вор ударил его в плечо копьем.

— Этот разбойник, наверное, хотел искалечить животное, чтобы нам пришлось оставить его здесь, — мрачно заметил Ибрагим.

Он стал звать деда, чтобы тот ощупал рану, и когда ответа не последовало, пошел туда, где у колючего куста старик лег спать. Он нашел старика в сидячем положении и почти без сознания. Абдулла, с его обостренным слухом, видно, первым обнаружил воров, когда те прокрадывались в лагерь, и попытался предупредить. Его безжалостно ударили по голове.

— Они, наверное, следили за источником, ждали какого-нибудь каравана, — сказал старик, когда к нему вернулся дар речи, а купцы собрались вокруг, толкуя о кражах и грабежах. — На сей раз нам повезло. Это всего лишь воры. А будь их больше, нас всех просто перебили бы во сне.

— Они нападут еще? — сердито спросил старший. На нем был все тот же выгоревший красный бурнус, что и в первый день их знакомства, и он был в очень дурном настроении. Он потерял несколько тюков с товаром.

— Это туареги из племени лабесса. Они живут грабежами, — ответил проводник. — Лучше будет каравану уйти утром, прежде чем разнесется весть о том, что мы здесь, и лабесса соберут своих товарищей.

Старший резко повернулся к Гектору.

— Предполагалось, что вы будете сторожить нас! А вместо этого вы храпите у костра. — Он брызгал слюной от ярости. — Когда мы тронемся, вы будете нас охранять. В противном случае вам же хуже!

— Ссориться ни к чему, — вмешался старик. — Береги силы для перехода. Теперь туареги обнаружили нас и не отстанут. Они пойдут за нами следом, как шакалы.

Это предсказание, к сожалению, полностью сбылось. Наутро караван двинулся дальше, однако грабители снова напали ночью. Гектор с товарищами стояли на страже с мушкетами, но им снова не удалось обнаружить нападающих и выстрелить хотя бы раз. Лабесса были умелыми ворами. Раздевшись донага, натершись пеплом, они прокрались в лагерь и вновь убежали с тюками. Они перерезали узы у дюжины верблюдов и увели их в темноте. Купца, который попытался их задержать, ударили копьем в живот, и он умер спустя несколько часов. Купцы были в ярости и бранились. Они кричали на Гектора и его товарищей и во всех бедах обвиняли Абдуллу. Но ничто не могло им помочь. На третью ночь караван снова ограбили, и, как ни поспешали караванщики днем, они знали, что им не убежать от своих мучителей. Караван шел по песчаному морю, и гребни высоких барханов простирались во все стороны, точно волны на поверхности океана; оглядываясь, люди всякий раз замечали вдали верхового, сидящего на верблюде. Тот шел за ними по следу, выжидая, когда они раскинут лагерь, чтобы его соплеменники могли совершить очередной набег. Гектор все больше отчаивался.

— Так не может продолжаться, — сказал он Ибрагиму на четвертый день этих мучений. Юноша, который обычно ехал впереди, рядом с дедом, отстал и присоединился к арьергарду. — Караван будет обескровлен и погибнет.

Ибрагим покачал головой.

— Дедушка говорит, что невозможно отделаться от лабесса, если они пристали к каравану. Они вроде клеща на верблюде: раз впился — уже не оторвешь. Они нас не отпустят.

— Тогда я предлагаю устроить им неприятный сюрприз.

Ибрагим склонил голову набок и посмотрел на Гектора с явным интересом.

— Ты что-то придумал?

— Туареги еще не знают, что у нас есть отличные мушкеты.

Ибрагим немного подумал, а потом ответил:

— Не знают, если только не видели, как вы охотились на страусов. После этого вы еще ни разу не пускали в ход ваши ружья в их присутствии. Лабесса всегда нападают в темноте, их оружие — копья и ножи.

— Тогда я предлагаю поступить с ними так же, как мы поступили со страусами. Когда подойдем к подходящему месту — ложбине между барханами, где преследователи нас не смогут видеть, мы — Дан, Жак, Карп и я — сойдем с верблюдов и подготовим засаду. Выкопаем неглубокие ямы, где и заляжем с нашими мушкетами. Ты прихватишь с собой наших верблюдов и догонишь караван. Если нам повезет, грабители попадут прямо в западню, и мы устроим им небольшое кровопускание. Потом ты вернешься и заберешь нас. Лицо Ибрагима просветлело.

— Можно устроить засаду прямо сейчас, за следующим гребнем. А деду я скажу об этом после. Но, прошу вас, будьте осторожны. У этих грабителей соколиный глаз: если происходит что-то необычное, они сразу приметят. Так что все нужно сделать быстро.

Следующая впадина между барханами оказалась идеальным местом для засады. На дне ложбины имелась площадка мягкого ровного песка, где угнездилось несколько хилых кустиков не более двух футов высотой. Там Гектор с товарищами соскользнули с верблюдов и торопливо выкопали для себя неглубокие траншеи. Положив мушкеты перед собой, они залегли, а Ибрагим поспешно забросал их песком. Потом он сел на своего верблюда и повел остальных верблюдов в ту сторону, куда ушел караван.

— Я вернусь до полуночи, — крикнул он. — Во имя Аллаха, стреляйте метко!

Гектор лежал на животе, ощущая, как исходящий от песка жар растекается по телу сквозь тонкую хлопчатую одежду. Справа от него, примерно в двадцати шагах, был так же зарыт Карп. Слева лежали Бурдон и Дан. Каждый занял такое место, где низкие безлиственные кусты давали дополнительное укрытие, но не мешали обзору. Они располагались пологой дугой, лицом туда, откуда пришли. Перед ними круто вверх поднимался склон бархана и ярдах в пятидесяти завершался гребнем. Именно оттуда, по их расчетам, должны были появиться лабесса.

Гектор, стараясь как можно меньше шевелиться, проверил замок мушкета, а затем, размотав конец своей головной повязки, обмотал им капризный механизм, чтобы защитить от песка. Потом опустил лицо к песку, осторожно выдохнул, чтобы очистить нос от песчинок в носу и во рту, и закрыл глаза. Он приготовился ждать.

Спустя некоторое время он почувствовал легкое щекочущее прикосновение ко лбу. Какое-то маленькое существо пробиралось в песке по его лицу. Гектор чуть-чуть приподнял голову, чтобы дать существу пройти. Теперь прикосновение больше походило на царапанье. Он поднял голову повыше и ощутил какое-то стрекотание ниже линии волос. Существо почти совсем вылезло из песка. Гектор открыл глаза, желая посмотреть, что это такое. В дюйме от его глаз стоял скорпион длиной со средний палец и такой же толщины. Насекомое, должно быть, заметило движение его век, потому что вдруг выгнулось, приняв боевую позицию, и замерло с поднятым жалом. Гектор затаил дыхание. Бледно-зеленая, как морская вода, блестящая тварь походила на тех крошечных крабов, которых он еще мальчишкой наблюдал в лужах, оставленных морем на галечной отмели. Покрытое броней тельце было во всем подобно крабьему, кроме выгнутого вперед хвоста. Гектор скосил глаза к переносице, стараясь держать смертоносную тварь в фокусе и при этом совершенно не двигаться. Мышцы шеи напряглись, голова запрокидывалась все дальше. Ибрагим остерегал их от сахарских скорпионов, чей укус убивает собаку через шесть-семь минут. Человек умрет спустя столько же часов от конвульсий.

Казалось, прошла вечность, когда черный кончик ядовитого жала дрогнул перед лицом юноши. Потом скорпион расслабился, тело его медленно распрямилось, и насекомое на согнутых лапках уползло прочь.

Когда же Гектор поднял голову во второй раз, его ждало не меньшее потрясение: он увидел двух всадников на верблюдах, которые уже начали спускаться вниз по склону бархана. Это были лабесса. Они были в просторных синих рубахах, головы закутаны черной тканью, оставлявшей только узкую щель для глаз. Они спустились до половины склона — ноги их верблюдов глубоко погружались в мягкий песок, — когда за их спинами на фоне неба появились еще с полдюжины туарегов. Гектор осторожно потянул руку. Она занемела — слишком долго он лежал на ней, — и ее стало покалывать, когда кровь снова заструилась по жилам. Очень осторожно он отвел в сторону ткань, защищавшую замок мушкета. Он дышал медленно и глубоко. Глаза не отрывались от двух лабесса, приближающихся к нему.

Одинокий низкий куст рос отдельно, у самого склона, шагах в тридцати от них. Друзья договорились, что этот куст будет служить отметкой — когда лабесса поравняются с ним, придет время выскочить из засады. Два всадника были всего в нескольких шагах от этого куста. Гектор поднял мушкет и прицелился в того, кто ехал первым. Мишень поравнялась с кустом, он выстрелил и услышал выстрел Бурдона слева, а затем выстрел Дана. Сквозь облачко черного дыма Гектор увидел, как передовой рухнул с седла, ударившись о землю с такой силой, что Гектор понял — мертв. Второй всадник скособочился в седле, но ему удалось удержаться, а его верблюд прянул в сторону от курса и пустился бежать вдоль склона бархана. Наверху, на гребне бархана, раздались испуганные крики и вопли. Шестеро лабесса развернули своих верблюдов и, орудуя стрекалами, погнали животных прочь. Вот они скрылись за гребнем бархана, а за ними по пятам ускакали их раненый товарищ и верблюд убитого седока.

Бурдон издал торжествующий вопль.

— Больше они к нам не сунутся, — бурно радовался он, выскочив из своего укрытия и перезаряжая мушкет.

Гектор с Даном, дождавшись Карпа, подошли к лежащему туарегу. Тот был убит наповал. Он лежал на спине, раскинув руки.

— Ты хорошо рассмотрел тех, кто убежал? — спросил Гектор у Дана.

— Да, — ответил мискито. — Я бы сказал, что они усвоили урок. Только у двоих из них были мушкеты, да к тому же древние и почти бесполезные. Теперь они знают, что мы тоже кусаемся.

— Будем надеяться, теперь они оставят караван в покое, — вмешался в разговор Бурдон. Он все еще ликовал. — А вдруг и эти негодяи, купцы-караванщики, когда узнают, на что мы способны, станут относиться к нам уважительнее.

— Нам не стоит оставаться здесь, — сказал Гектор. — Если лабесса решат вернуться, мы будем у них как на ладони. Лучше поднимемся на гребень. Оттуда видно все вокруг, там и будем ждать Ибрагима.

Увязая в рыхлом песке, они с трудом поднялись на вершину бархана. Укрыться было негде, и солнце с ясного неба жгло их, пока они сидели и ждали Ибрагима с верблюдами. Время от времени Жак, самый нетерпеливый, вставал и оглядывал горизонт. Не видно были ни лабесса, ни Ибрагима, вообще ни единого живого существа, кроме черной точки — птицы, кружащей в небе в поисках добычи. Наконец, когда солнце начало садиться, француз заговорил о том, о чем все они думали.

— Что же могло задержать Ибрагима, а? Ему давно уже пора быть здесь. Караван так далеко, что пешим ходом нам его не догнать.

Гектор встал и отряхнул песок с одежды.

— Ждите здесь и хорошенько глядите вокруг. Я осмотрю туарега. Может быть, при нем есть пища и мех с водой.

Однако, обыскав труп, он убедился, что у этого человека не было ничего, кроме кинжала, привязанного к предплечью, да маленького кожаного кошелька, висевшего на шее. В кошельке лежала горстка истертых медных монет. Рядом с трупом валялись два копья, упавших на землю, когда всадника застрелили. Пища и мех с водой, должно быть, остались на верблюде, а верблюд убежал. Гектор с огромным трудом поднялся обратно на бархан, и ему стало ясно, насколько он ослабел и обезводился. Когда он добрался до остальных, у него слегка кружилась голова, и он с радостью опустился на песок и растянулся на нем.

— Ничего нет, — сообщил он. — Нам остается только заночевать здесь и надеяться, что Ибрагим появится утром. Разумнее оставаться там, где он будет нас искать.

После захода солнца стало быстро холодать. Все четверо дрожали в своих легких одеждах, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться. Они сторожили по очереди, хотя, если кто-нибудь из них и засыпал, то не более чем на несколько минут. Снизу доносились шарканье и шорох, и они решили, что это какой-то пожиратель падали изучает труп лабесса. То и дело они вздрагивали — им мерещилось, что лабесса вернулись. Бурдон, заметив какое-то быстрое движение в темноте, схватил мушкет и уже готов был пальнуть, но это был всего лишь маленький зверь, вроде лисы с огромными ушами. Мгновение он смотрел на человека, потом повернулся и исчез.

Гектор стоял на страже, когда красно-оранжевое тление очередного яростного восхода озарило горизонт. И ему открылось замечательное зрелище. Покрывало белого тумана глубиной не больше нескольких футов ночью незаметно укрывало песчаную низину. Гектор диву давался, откуда взялось столько влаги в столь иссушенной местности, и облизнул губы при мысли о воде, такой близкой и такой недоступной. Он проследил взглядом до конца ложбины и там, на некотором расстоянии, увидел головы и плечи — в их сторону направлялись пять человек. Наверное, они сидели на верблюдах, потому что — такова она, поступь верблюдов — их покачивало взад-вперед. Но самих животных видно не было, они тонули в белом тумане. Гектор сразу же вспомнил тот день, когда галера Тургута-морехода скользила по морю вблизи Сардинии, и матрос Дентон сказал, что впередсмотрящий на верхушке мачты, может быть, греется на солнышке и смотрит сверху на туман. Но вот у него на глазах дымка начала таять. Она съеживалась, распадалась, становилась все тоньше и тоньше, и тело мертвого лабесса выступило из тумана, как темный камень из воды во время отлива. Гектор очнулся. Он так замерз, что мысли у него стали неповоротливыми. Он толкнул ногой Дана.

— Всадники, — тихо сказал он. — Идут в нашу сторону. Не поднимайся. Я буду рассказывать, что происходит.

Он наблюдал, а верблюды приближались. Они шли вереницей, но один человек ехал несколько впереди. Вероятно, это был разведчик. Что-то в том, как они ехали, говорило Гектору, что они насторожены и внимательно следят за всей округой.

— Скатитесь за гребень и не показывайтесь, — предупредил Гектор своих. — Эти похожи на лабесса, их пятеро. Может быть, они нас не заметят и проедут мимо.

Пятеро всадников были одеты в просторные синие платья туарегов, и черная ткань окутывала головы, придавая им зловещий вид. Гектор отметил единственную разницу между ними и лабесса, и заключалась она в том, что передовой ехал на необычайно красивом верблюде. Уздечка и сбруя его были увешаны красными и синими украшениями.

— Сейчас они будут в пределах выстрела, — тихо сказал он. — Держите мушкеты наготове. Я скажу, если нужно будет стрелять. Они все еще едут вереницей по одному. Карп, ты бери на себя второго. Жак, третьего. Дан, ты целишься в того же, что и я. В предводителя.

— Зачем их пропускать? — прошипел Бурдон. — У них есть вода, а мы тут сдохнем от жажды.

— Подождем — увидим, — отозвался Гектор.

Основная группа наездников остановилась. Их все еще нельзя было достать из мушкета. Только предводитель продвигался вперед. Он направлялся прямо к трупу лабесса, ясно видимому среди последних прядей тумана. Подъехав к трупу, он спешился и обыскал одежду мертвеца. Обобрал труп. Потом, вернувшись к своему верблюду, стреножил его и, подобрав одной рукой подол своего платья, полез наверх, на бархан. Он направлялся прямо туда, где лежал Гектор.

— Что это? — подал голос Бурдон. Он подполз к Гектору сзади и смотрел вниз. Увидев приближающегося туарега, он выставил мушкет, наклонил ствол и начал целиться.

— Не стреляй, — остановил его Гектор. — Этот человек знает, что мы здесь. Ему что-то нужно. — Гектор заметил, что незнакомец не взял мушкет, притороченный к верблюду.

Тридцатью шагами ниже них человек остановился. Подняв руку, он размотал черную ткань, прикрывавшую низ лица, и крикнул:

— Мир вам. Я Сиди Хасем из ваделим.

— Привет тебе, — крикнул в ответ Гектор. — Мы мирные путники.

— Это вы убили эту собаку?

— Мы.

— Тогда я рад вам. Враг моего врага мне друг.

Гектор встал.

— Что ты делаешь? Это же туарег! — тревожно воскликнул Жак.

— Прикрывай меня. Он хочет поговорить. И это — наша единственная надежда добыть воду и пищу.

Гектор скользнул вниз по склону и оказался перед незнакомцем. Человек, назвавший себя Сиди Хасемом, имел узкое лицо с резкими чертами и кожей темно-оливкового цвета, присущей жителям пустыни. На вид ему можно было дать лет сорок. Глубоко посаженные почти черные глаза спокойно смотрели на ирландца.

— Ты из того каравана, что прошел здесь два дня назад? — спросил он.

— Да. Мы ждем, когда наши друзья вернутся за нами.

— Дай я покажу тебе кое-что, — сказал туарег. — Твои товарищи там, наверху, могут сойти вниз, если хотят. Мы ничего дурного не сделаем. Или, если хотят, пусть остаются там. Мы знаем, что вы способны защитить себя. — Он многозначительно посмотрел на мушкет в руках Гектора. — Будет проще, если ты оставишь его здесь. Ехать недалеко, и мы скоро вернемся.

Уверенность Сиди Хасема служила лучшим доводом в его пользу, и Гектор понял, что доверяет этому человеку. Повернувшись, он крикнул своим, что скоро вернется. И двинулся вслед за туарегом к верблюду, стоящему на коленях. Седло на верблюде, как заметил Гектор, отличалось от простых вьючных седел, к которым он привык в караване. Оно имело два изящных рога, загибавшихся вверх, как крылья бабочки. Хасем распутал верблюда и жестом показал Гектору: садись позади седла и держись. Потом туарег уселся в седло и подстегнул стрекалом верблюда, так что тот, громко рыгнув, встал на ноги. Еще мгновение — и верблюд пустился быстрой рысью. Гектор вцепился в седло.

Он почти ничего не видел из-за синей спины Хасема, но тот гнал своего верблюда в сторону, куда ушел караван. Пахло верблюжьим и человеческим потом, и время от времени слышались похожие на бульканье жалобы верблюда, которого заставляли подниматься по крутым склонам одного бархана за другим. Хозяин верблюда хранил молчание. Проскакав мили четыре, туарег пустил верблюда шагом, и Гектор, всматриваясь через его плечо, понял, что слов здесь не нужно. Даже издали он узнал копну курчавых волос Ибрагима.

Невдалеке был ровный участок, где сквозь слой песка проступал щебень. На нем укоренилось несколько чахлых колючих кустиков. Среди них лежало тело.

Хасем остановил верблюда. Спешившись, он подвел Гектора туда, где лицом вниз лежал юноша. Убийцы раздели его догола. Там, где в спину вонзилось копье, запеклась черная кровь.

— Ты ждал этого человека? — спросил Хасем.

— Да, — ответил Гектор.

Ему стало тошно оттого, что придуманная им засада привела к гибели Ибрагима.

— Мы наткнулись на тело случайно, когда выслеживали лабесса, — сказал туарег. — Они подстерегли его, а потом увели верблюдов.

— Что нам делать теперь? — спросил Гектор. В горле у него застрял комок, он был в растерянности.

— Мы похороним его. И сразу же уедем. — Туарег видел, что Гектор едва стоит на ногах. — Горевать будешь потом. Аллах снял бремя с твоего друга.

## Глава 22

— Сиди Хасем говорит, что они уж слишком далеко ушли от своих владений, и это опасно. Они устроили набег на другое племя и теперь должны уйти, прежде чем лабесса узнают, что они здесь, — сказал Гектор своим друзьям, вернувшись к ним и поведав о гибели Ибрагима.

— Они помогут нам догнать караван? — спросил Бурдон.

Он с надеждой смотрел на туарегских верблюдов.

Гектор покачал головой.

— Нам уже не догнать их. Караван в трех днях пути от нас. Старый Абдулла не знает, что случилось, а купцы наверняка не пожелают повернуть назад. Они решат, что всех нас убили туареги. Это заставит их ехать еще быстрее, спасая собственные шкуры.

— И что же ты предлагаешь?

— Сиди Хасем — деним, предводитель набега, — ответил Гектор. — Он предлагает отвезти нас к ваделим.

— Ну, доберемся мы туда, а что дальше?

— Ему известна большая река, вверх по которой поднимаются на кораблях чужеземцы. Каждый год ваделим посылают кого-нибудь туда, на приречный рынок менять страусовые перья и гумми на синюю ткань. Этот человек проводит нас туда, если мы сделаем ему подходящий подарок. Хасем ничего не сказал о цене или о том, кого он прочит нам в проводники, но я подозреваю, что он сам отвезет нас, если мы отдадим ему один из наших мушкетов.

— По мне, неплохая сделка.

Бурдон, кажется, был сыт пустыней по горло.

— Кстати, у Хасема и его спутников воды хватит только для них самих. И он предупредил, что с четырьмя лишними людьми, а это двойная нагрузка для верблюдов, им придется поторопиться, а нам потерпеть — поездка будет не из приятных.

— Хуже того, что мы вытерпели на галерах, быть не может, — с уверенностью заявил Бурдон.

Шестью часами позже, когда ваделим устроили короткий привал, чтобы поджарить полоски сушеного мяса на костерке из сушеного верблюжьего навоза, от радости и довольства Бурдона не осталось и следа. Француз лежал на земле и в голос жаловался, что костистый крестец верблюда до дыр протер ему бедра и задницу. Ваделим ехали как можно быстрее, пользуясь самодельными стременами из полос ткани. Но сидеть, вывернув колени, подпрыгивать и трястись на крестце верблюда, вцепившись в заднюю луку туарегского седла, сделанного из дерева и кожи, — это была пытка.

— Спроси у него, что мы будем делать, когда кончится вода, — простонал Бурдон.

Гектор перевел ответ с озорной усмешкой.

— Сиди Хасем говорит, что когда нам по-настоящему захочется пить, мы будем пить верблюжью мочу.

К счастью, воды хватило, и отряд добрался до стоянки ваделим через три дня. На подъезде к горстке палаток из кож и шерстяных тканей, скрытых в ложбине, Хасем предупредил Гектора и его спутников, чтобы они не очень глазели на стадо длинноногих коз, пасущихся неподалеку среди камней и кустарников. Ваделим считают, что у чужаков дурной глаз.

— Мы здесь не задержимся, — успокоил Гектор Карпа, когда детвора при виде изуродованного лица бедняги с криками бросилась врассыпную. Дети испугались, признав в нем одного из злых вредотворных духов, что являются из пустыни в человеческом облике. — И знаешь, после нашей засады на лабесса у меня к тебе появились кое-какие вопросы, — продолжал Гектор. — Я не слышал выстрела твоего мушкета, хотя ты был почти рядом со мной. И не видел, чтобы ты его перезаряжал. Ты так и не выпалил в того всадника на верблюде, хотя это был наш смертельный враг. Зато когда мы охотились на страусов, ты каждый раз попадал в цель.

Карп посмотрел на него. Лицо его напряглось.

Гектор продолжал:

— Не беспокойся, Карп. Я ведь помню тот случай, когда мы поймали Шабрийана, человека, который причинил тебе столько горя и страданий. Там, у городской стены, ты бросился на него и чуть не задушил. А потом ты плакал. Ты стыдился, что прибег к насилию, и потому плакал?

Карп кивнул. Теперь на лице его выразилось облегчение. Как будто с его плеч сняли какое-то бремя.

— Ты не признаешь насилия, да? Этого требует твоя вера, а ты глубоко верующий человек? И об этом ты молился в Кандии, когда присоединился к людям Шабрийана, дравшимися с турками? И вот почему ты не выдал шевалье и страдал все это время на галере? Ты не хотел мстить. Ты веришь в мир и всепрощение.

Глаза Карпа наполнились слезами.

Гектор был восхищен.

— Карп, — сказал он, — ты хороший человек. Мой долг — рассказать остальным, что мы не должны рассчитывать на тебя там, где нам придется пробиваться с боем, чтобы освободиться от Мулая Исмаила. Но пока я возглавляю наш отряд, ты будешь одним из нас.

Сиди Хасему очень не терпелось получить свою плату — мушкет, и поэтому они оставались в лагере ровно столько времени, сколько ему потребовалось на сборы необходимой партии товара. Потом он повел их к югу, на этот раз более умеренным шагом, усадив по одному человеку на верблюда. Они пересекли ужасную равнину, где солнце запекло красновато-коричневую землю до твердости мрамора. По ночам они раскидывали свой лагерь либо останавливались в лагере других кочевников, дружески настроенных к ваделим, и те встречали их мисками верблюжьего молока с водой. Постепенно местность менялась, становилась не столь суровой. Пошли низкие холмы, и время от времени встречались иссохшие русла рек, где, порывшись в гравии, можно было отыскать небольшие источники воды для верблюдов. Затем появились колодцы. Они были так глубоки, что приходилось спускать вниз деревянные лестницы, чтобы счистить слои бурой пыли и верблюжьего навоза, прежде чем наполнить водой кожаные ведра. Наконец стали встречаться и поселения — с дюжину, а то и меньше, глинобитных хижин, которые обозначали собой пределы пустыни. Вместо верблюжьего молока там угощали просяной кашей. Они добрались до страны земледельцев. Здесь, в деревне, знакомой Хасему, они оставили своих верблюдов и дальше поехали на ослах, приближаясь к большой реке, которая уже имела имя. Местные жители называли ее Ваднил.

Местность становилась все более цветущей. Они ехали вдоль нив, охраняемых стариками и мальчишками, отгонявшими стаи птиц, охочих до зерна. Появились рощи, а на пастбищах паслись стада домашнего скота. Люди тоже изменились. Их стало гораздо больше, они жили в деревнях, деревни сменяли одна другую и состояли из круглых хижин с соломенными кровлями, а жители их сильно отличалась от жилистых, с кожей оливкового цвета жителей пустыни. Эти же были выше ростом и более гибкими, и свои курчавые волосы они зачесывали на макушку в виде остроконечной шапки. Вместо развевающихся просторных одеяний простой люд носил только маленькие набедренные повязки, а женщины ходили с голой грудью, часто на спине у них висел младенец — такого Гектор никогда еще не видел. По мере того как путники подвигались ближе и ближе к реке, им все чаще встречались люди черные как ночь, и кожа у них блестела, потому что они любили мыться, а потом умащать свою кожу маслом.

На двадцатый день пути проводник потребовал свою плату.

— Завтра, — сказал он, — мы приедем на рынок, где я буду продавать страусовые перья и гумми. Вы же поедете дальше на юг и к вечеру доедете до берега реки, к которой так стремитесь. Но вам нужно поторопиться. Местные говорят, что скоро Ваднил войдет в берега. Тогда движение по реке прекратится. И еще они сказали мне, что на реке именно сейчас стоит на якоре чужеземный корабль.

— Это хорошая новость, — сказал Гектор. — А я-то думал, что нам, чтобы найти корабль, придется идти к низовьям по берегу.

— Еще мне сказали, что здесь есть могущественные купцы, которым не нравится этот корабль. Они считают, что он вторгся в их владения и представляет опасность для их торговли. Думаю, ты понимаешь, о ком я говорю.

— Ты говоришь о купцах из царства Мулая Исмаила?

— Да. По их мнению, они здесь хозяева. Они приезжают сюда за бивнями слонов, золотом и рабами. Они вроде тех ревнивых охотников, которые всех зверей в лесу считают своими.

— Странно сравнивать купцов с охотниками.

Хасем нахмурился.

— Эти так называемые купцы запугивают людей, чтобы завладеть их имуществом, а если те противятся, они их бьют. А пожелают сделать рабами — просто хватают и уводят с собой. Мне рассказывали, что именно так их господин Мулай поступает с ними самими. Вот они и поступают так же с другими.

Гектора охватило уныние. Он-то полагал, что, проделав столь долгий путь, они больше никогда не услышат о Мулае. А тут вдруг оказывается, что злобное влияние императора простирается даже сюда, до берегов великой реки.

Туарег внимательно смотрел на него.

— Я должен сказать тебе еще кое-что.

— Да?

— Корабль, стоящий на реке, совсем небольшой и стоит на месте уже почти две недели. И те, кто сообщил мне об этом, не знают, почему он не уходит. Ведь очень скоро вода в реке спадет, и корабль окажется в ловушке. И никто не сходит с него на берег, чтобы торговать. Корабль просто стоит, и все. Вы сможете, наверное, сесть на него. Я думаю, это хорошая новость.

— А есть и плохая?

— Говорят, что купцы с севера прослышали об этом корабле и посылают людей, чтобы заставить его уйти. А может быть, захватить его и завладеть его грузом. Мой совет вам — торопитесь. Постарайтесь добраться до этого корабля и опередить их.

На другое утро, с благодарностью вручив Сиди Хасему мушкет Карпа и отдав ему почти весь оставшийся у них запас пороха, Гектор с тремя товарищами отправился в путь. Пешком, по хорошо утоптанной дороге они шли среди густых зарослей зеленых пальм и банановых деревьев. Было жарко и душно, и они дивились на одеяние местного вождя, тоже шедшего к реке впереди них. На этом человеке было нечто вроде ночной рубахи из толстенной и жесткой хлопчатой ткани в полоску, завязанной у шеи и доходящей до лодыжек. Голову украшала тяжелая войлочная шапка, а просторное одеяние было сплошь увешано множеством кораллов, связками ракушек, амулетами и талисманами, которые сопровождали каждый его шаг позвякиванием и дребезжанием. Одеяние было столь тяжело и жестко, что вождь поневоле ступал очень медленно, а сопровождали его два десятка вооруженных мечами телохранителей. Гектор решил, что будет разумно свернуть в сторону и воспользоваться тропой, идущей среди деревьев, и тропа вскоре вывела их к обрыву — они вышли к реке.

Ваднил был в ширину более четверти мили, его мутные бурые воды текли вправо от них. Поток нес большие ветки и даже целое упавшее дерево — его огромная туша медленно поворачивалась. Но было ясно, что вода уже сходит. Илистые острова выступали среди русла, и прибрежная полоса представляла собой широкое пространство, покрытое густым черным илом, который начинал трескаться на солнце. Несколько челноков, вытащенных на берег, так и остались там, а вода отступила.

Посреди реки стояло на якоре суденышко. На взгляд Гектора, оно было немногим больше тех рыбачьих баркасов, какие он видел в детстве. На единственной мачте реял простой красный флажок, и вид у корабля был неухоженный. К корме его была привязана лодка. Палуба казалась безлюдной.

— Что ты можешь сказать о нем? — обратился юноша к Дану.

Мискито прищурился от солнца, бьющего в глаза.

— Это, похоже, торговый шлюп. Такие приходят к берегам мискито. Могу предположить, что команды на нем не больше полудюжины человек. Им, должно быть, пришлось немало потрудиться, чтобы привести его сюда против течения. — Он опустил взгляд на берег, лежащий внизу. — Погляди-ка, а кто это там? — тихо проговорил он. — Надо уходить отсюда, пока нас не заметили!

Вождь племени и его телохранители добрались до лодочной стоянки — там дорога подходила к самому берегу. Там же стоял мавр, одетый в выгоревший красный бурнус. Тот самый человек, старший каравана.

— Интересно, а где же остальные? — спросил Гектор.

— Рядом, примерно в тридцати шагах ниже по берегу, — сказал Дан, обладавший зрением необыкновенно острым. — Видишь, вон лежит большое серое дерево, его выбросило на берег. Люди за ним, затаились. У них мушкеты. Я бы сказал, что это купцы из того каравана.

Снизу послышались крики. Пришедшие кричали и махали руками кораблю, стоящему на якоре. Вождь пытался привлечь внимание людей на его борту.

— Стоянка легко простреливается из той засады, — заметил Дан. — Как только те приплывут и выйдут на берег, их убьют. И на их же корабельной лодке мавры доберутся до корабля и захватят его.

Гектор оглядел берег вверх и вниз по течению.

— Мы должны предупредить людей на корабле. Этот корабль, пожалуй, наша единственная возможность добраться до низовий по воде.

— Можно пальнуть из мушкета, — предложил Бурдон. — Это их насторожит.

— Нет. Это насторожит и мавров. И не жди от них благодарности за то, что ты им помешал. Кроме того, как только на корабле поймут, что им грозит опасность, они сразу поднимут якорь и уйдут.

— Так что же нам делать?

— Мы сами должны добраться до корабля. Дан, сможем ли мы взять какой-нибудь из тех челноков? — И Гектор указал на лодки, вытащенные на берег.

Мискито посмотрел на них, потом сказал:

— Это пироги, выдолбленные из ствола дерева. Даже самая маленькая слишком тяжела, чтобы мы вчетвером смогли перетащить ее. Нужно придумать что-то еще, и поскорее. Кто-то с корабля собирается на берег.

На палубе судна появились какие-то фигуры. Один человек подтягивал лодку. Второй ему помогал. Еще немного — и они направятся к берегу.

— Придется рискнуть, — сказал Гектор. — Те, с мушкетами, засели на дальнем от нас конце стоянки, и, наверное, они плохие стрелки. Будем ждать, пока лодка не пройдет половины пути, потом выскочим из укрытия и — бегом к воде. Склон послужит нам на пользу — мы разгонимся, да и внезапность сработает на нас. Мы покроем большую часть расстояния, прежде чем мавры нас заметят. Так что молчите и просто летите, как дьяволы.

— А что дальше? — спросил Бурдон.

— Вбегаем прямо в воду и — к лодке. Мы доберемся прежде, чем она окажется в пределах мушкетного выстрела, влезем в нее и заставим гребцов повернуть обратно, на корабль.

— Ты забыл только одном, — тихо проговорил Жак. — Мы с Карпом пловцы никакие. И на этот раз у нас нет пустых бочонков — как же мы удержимся на плаву?

— Я не забыл, — сказал Гектор. — Если ты посмотришь внимательнее, то увидишь, что дно от берега опускается очень полого. Скорее всего, там и дальше достаточно мелко, чтобы вы могли добрести до лодки. Это наш единственный шанс. Мы должны добраться до лодки прежде, чем она попадет в ловушку.

Он оглянулся на своих спутников.

— Сейчас нам мушкеты ни к чему. Оставьте их. Снимите с себя все, что помешает вам бежать. Когда я дам знак, бегите. А когда побежите, то врассыпную. Тогда в нас будет труднее целить. Если кто споткнется и упадет, пусть позаботится о себе сам, как сумеет. Люди с мушкетами дадут один залп, может быть два. Дальше все будет зависеть от того, насколько быстро они сумеют перезарядить мушкеты.

Юноша положил свой мушкет на землю и расстегнул пояс, на котором висели рожок с порохом и запас пуль. Он снял тяжелые сандалии. Их сделал юный Ибрагим, и Гектор думал сохранить их как память об этом молодом человеке. Но бежать легче босиком. Он стянул через голову длинную свободную рубаху, которую носил в пустыне. Теперь на нем остались только просторные хлопчатые штаны. Другие последовали его примеру, и когда все были готовы, он взмахом руки указал им вперед. Они присели на краю откоса, глядя на приближающуюся лодку. В ней было двое. Гребли они ровно, держа наискосок, чтобы не снесло течением. Они прошли почти половину расстояния до берега.

— Приготовились! — тихо сказал Гектор. — Увидимся на борту… Пошли!

И бросился вниз с края обрыва. Откос был крут и состоял отчасти из песка, отчасти из гравия. Поверхность оказалась рыхлой, и ноги скользили и вязли. Он мчался, стараясь не потерять равновесие. Его безудержно несло вниз. Ноги на этой крутизне сами двигались, переступали, чтобы не упасть. Он слышал шум — его спутники тоже ринулись вниз. С запозданием он понял, что нужно было сказать, чтобы они петляли, тогда целиться в них будет труднее. Но выстрелов слышно не было. Покамест их не заметили.

Он был уже почти у подножия склона, когда услышал крики. Гектор успел пробежать еще дюжину шагов, когда раздался первый выстрел. Мгновение спустя послышался звук. Юноша решил, что это мушкетная пуля просвистела мимо, однако он втягивал в себя воздух с таким шумом, что не мог бы сказать с уверенностью, так ли это. Он огляделся, не ранило ли кого-нибудь. И, потрясенный, только тут понял, что бежит медленнее всех. Дан был в нескольких ярдах впереди него слева, Бурдон бежал по пятам за Даном, а Карп — рядом, чуть в стороне, и бежал ровно.

Они достигли гладкой обсохшей береговой отмели. Под ногами был затвердевший ил. Здесь не кувырнешься вниз головой и не завязнешь — бежать стало легче. Этот спекшийся речной ил простирался далеко вперед, и Гектор удивился, насколько правильно расчертили его поверхность трещины — получилась совсем как чешуя.

Мельком взглянул налево — на лодку. Люди, сидящие в ней, услышали выстрелы и обернулись, пытаясь понять, что происходит. Они перестали грести. Лодка уже не подвигалась к берегу. Скоро течение подхватит ее и понесет вниз по реке. Гектор очень надеялся, что ее не успеет отнести слишком далеко.

Ноги у него устали, воздух резал горло. Он заставил себя сосредоточиться и бежать ровными шагами. Вода уже близко, дальше пойдет мелководье.

И тут правая ступня его угодила в трещину. И провалилась в ил — все произошло в одно ужасное мгновение. Как будто он ступил в пустоту. Его бросило вперед и в сторону, метнуло лицом вниз, и он задохнулся. Падая, он почувствовал резкую боль в лодыжке. Гектор повернулся набок, в отчаянии пытаясь вытащить ногу, кривясь от нестерпимой пронзительной боли, и вспомнил слова слепого проводника, там, в пустыне, — с верблюдом ничего не случится, если нога его провалится в яму, покрытую засохшей соляной коркой, но лошадь ногу сломает.

Он поднял глаза посмотреть, как там товарищи. Дан и Бурдон, обернувшись, увидели, что он упал. И теперь, к его радости и огорчению, оба поспешили к нему.

— Давай-ка я помогу тебе встать на ноги, — сказал Дан. Он наклонился и ухватил Гектора за руку. Еще мгновение — и француз оказался рядом, с другой стороны, и обхватил его за пояс. Вместе они начали вытаскивать Гектора.

— Оставьте меня, — сказал он, задыхаясь. Нога провалилась до середины бедра. — Бегите. Я как-нибудь сам.

Они не обратили внимания на его слова.

— Обхвати меня за плечо, — приказал Дан.

Вместе с Жаком они изо всех сил тянули Гектора вверх. Провалившаяся нога вытаскивалась, как гнилой зуб из десны.

Снова раздались выстрелы. Гектора поразило, что ни в кого из них не попали. Он попробовал ступить на правую ногу и задохнулся от боли. Едва не упал. Друзья понесли его к краю воды, нога бессильно волочилась по земле.

— Говорю вам, бросьте меня! Я как-нибудь обойдусь, — вновь проговорил он сквозь стиснутые зубы.

И снова они не обратили внимания на его слова.

— Прошу вас, бросьте меня! — яростно настаивал он. — Втроем мы прекрасная мишень.

Теперь он заметил Карпа. Болгарин уже не бежал к воде. Он шел рядом. Он старался помочь. Снова прозвучал выстрел. Очень скоро в кого-то из них попадут.

— Карп! Беги, — умолял Гектор. — Беги к лодке. Ты ничем не можешь помочь.

К его изумлению, Карп поднял руку как бы в приветствии. Потом повернулся и побежал. Но побежал он не к лодке. Он побежал прямо в сторону мавра в красном бурнусе, все еще ждущего на стоянке. На бегу он издавал грубые хриплые вопли и размахивал руками. Полуголый и завывающий от ярости, он походил на безумца. Раздался одинокий выстрел, потом короткое затишье — сидящие в укрытии люди с мушкетами решали, что им делать.

Пока длилось это затишье, Дан с Бурдоном добрались до мелководья, таща висевшего между ними Гектора. Лодка была в сорока ярдах от них, она по-прежнему не двигалась. Услышав всплеск воды, Гектор обернулся посмотреть, что сталось с Карпом. Болгарин уже был в двадцати шагах от человека в красном бурнусе. Еще несколько мавров выскочили из-за дерева и бежали куда-то. А телохранителей вождя при виде этого страшного зрелища охватила паника, и они припустили назад по дороге. Карп снова закричал, издав низкий пронзительный вой, который был хорошо слышен даже Гектору, и ринулся вперед, как дикий зверь. Оставшиеся люди с мушкетами пришли в себя и стали целиться в него. Раздался отрывистый залп. Не попасть в Карпа было невозможно. Наверное, в него попало сразу несколько пуль, и он упал на одно колено.

В то время, как Бурдон с Даном втаскивали Гектора в воду, самый смелый из мавров бросился вперед с клинком в руке. Гектор в последний раз увидел Карпа, ятаган взлетел в воздух и обрушился на голову болгарина.

Гектор повернулся к лодке. Она была теперь гораздо ближе. Оба гребца были чернокожими.

— Помогите! — закричал Гектор.

Друзья дотащили его до места, где вода была им по грудь. Не умеющий плавать Бурдон не мог двигаться дальше.

Выстрел, и сразу же вслед за ним какой-то странный жужжащий звук. Гектор понял, что слышит звук мушкетной пули, отскочившей от воды. Разделавшись с Карпом, мавры снова занялись беглецами. Расстояние было большое, попасть трудно, но они стреляли наугад, надеясь на удачу. У Гектора мелькнула мысль — спрятаться под водой, но он понял, что это бесполезно. Стрелки просто подождут, пока он не вынырнет, и снова начнут стрелять. Лучше попробовать плыть, уходя из-под выстрелов. Но он не может бросить Бурдона. Несмотря на мучительнейшую боль в ноге, они вместе с Даном поплывут и потащат француза.

Гектор стиснул зубы. При каждом движении ногу пронзала боль от лодыжки и кверху. А Бурдон не желал покидать безопасное для него мелководье.

— Давай, Жак, давай, — сердито бросил Гектор. — Мы с Даном будем тебя поддерживать. Доверься нам.

Француз набрал воздуха в грудь и бросился вперед. И забарахтался, как человек, который никогда не учился плавать по-настоящему. Гектор протянул руку, чтобы удерживать его голову над водой, и почувствовал, что Дан поддерживает француза с другой стороны.

Продвигались они медленно. Бурдон был слишком напуган и не мог расслабиться. Его отчаянные попытки только мешали. Очередная пуля ударилась о воду рядом с ними — Гектор видел всплеск, — а потом с жужжанием пронеслась дальше. Вдруг он почувствовал, что Бурдон начал тонуть. Он решил было, что француза ранили. Но тут же понял: Дан отпустил его. Дан плыл прочь.

Гектора охватили разом возмущение и разочарование. Он никак не думал, что Дан их бросит. Он поднял глаза. Дан плыл быстро и не оглядывался. Он направлялся к лодке. Лодка остановилась. Один гребец бросил весло в испуге. Другой кричал на первого.

Дан добрался до лодки. Он ухватился за планшир и одним плавным движением оказался на борту. Оттолкнул испуганного гребца и сел на его место. Рявкнул на того, что сидел рядом с ним, и начал поворачивать лодку. Мушкетный огонь с берега стих. Гектор подумал с надеждой — не кончились ли порох и пули у мавров. Но удерживать голову Бурдона над водой было единственной его заботой до тех пор, пока Дан не подвел лодку, и тогда Бурдон ухватился за нее. Гектор отпустил француза, а тот цеплялся за борт с таким отчаянием, что едва не перевернул лодку. Гектор толкал снизу, Дан тянул вверх, они перевалили Жака через борт, и тот шлепнулся на днище, точно выброшенная на берег рыба. Тогда Гектор подтянулся и тоже оказался в лодке.

Лодка была перегружена и неповоротлива. Гектор оглянулся, и ему показалось, что он видит тело Карпа, лежащее на берегу. Пыхнуло облачко дыма — выстрел, но пуля не попала в цель. Несколько мавров столпились у одной из долбленок. С помощью чернокожих они потащили ее к воде. Дан оказался прав. Долбленка была тяжела и подавалась медленно. У них еще было время добраться до стоящего на якоре корабля.

Бурдон оправился от испуга. Он искал способ помочь гребцам. На днище лодки лежал наполовину спрятанный гребок. Француз вытащил его и тоже принялся грести, вкладывая в это все силы. Лодчонка рванулась вперед. Они уже почти вышли из-под обстрела.

Вскоре они достигли корабля. Борт у него был не слишком высок, и они без труда вскарабкались на палубу. Там, на палубе, обнаружились обычные бухты канатов, какие-то мешки и деревянные ведра. Но ни единой живой души.

Выстрел, и на этот раз пуля угодила в борт корабля. Маврам удалось спустить долбленку на воду, и пирога уже отошла от берега. На носу ее примостился единственный меткий стрелок, и это был его выстрел. В этой пироге поместилась дюжина человек, а вторую пирогу уже спускали на воду.

Дан не стал мешкать. Он бросился на нос и начал сбрасывать с ворота витки якорного каната. Но узлы заело. Он повернулся к одному из чернокожих, поднявшихся на борт вместе с ними, и сделал жест, как если бы что-то разрезал. Негр понял его сразу же. Он пошарил под куском мешковины, выудил оттуда нож с длинным лезвием и, подбежав к носу, начал резать якорный канат. Первые пряди лопнули, будто их разрубили. Течение реки было столь сильным, что якорный канат натянулся, как железный брусок. Еще полдюжины ударов лезвия, и канат разорвался. Гектор почувствовал, как прянул корабль, когда течение его подхватило.

— Давайте! — Дан стоял у подножья мачты и звал их. Он держался за фал. — Тяни, Жак. Помогайте ему!

Гектор подошел, хромая, и ухватился за канат. Да и двое негров не остались без дела — развязывали узлы на парусе, сложенном вдоль гика. Потом Гектор с Бурдоном стали выбирать фал, и верхняя рея поднялась, а под ней стал раскрываться парус. Негры и Дан присоединились к ним, повисли на канате. У штурвала не было никого, и корабль медленно поворачивался по течению. Берег реки быстрее заскользил мимо, и над головами заполоскал парус. Расстояние между кораблем и пирогами преследователей стало увеличиваться.

— Почти на месте, — крикнул Дан. — Закрепляй!

Судно набирало скорость. Оглянувшись, Гектор увидел, что преследователи в долбленке отказались от погони. Они поворачивали к берегу.

* * *

— На корабле было много болезни, — произнес глубокий хриплый голос.

Удивленный Гектор круто повернулся. Говорил один из негров, их спасителей. Негр заметил его удивление.

— Меня зовут Бенджамен. Я говорю по-французски и по-португальски, потому что работаю с иностранными кораблями. Когда вы побежали вниз по склону, я подумал, что вы беглые рабы, и решил вам помочь. Я тоже когда-то был рабом. Теперь мне дали вольную. Иностранные моряки кличут меня Лапто.[13]

— Мы тоже какое-то время были рабами.

На этот раз удивился Бенджамен.

— Твой темнокожий друг был рабом, это я понял. Но я никогда не встречал белых рабов.

— Нам есть за что вас благодарить. Спасибо, что подобрали.

Бенджамен с надеждой посмотрел на него.

— Ты — корабельный капитан?

— Нет. Выше должности писца при капитане или гребца на галере я не поднимался. Я никогда не управлял кораблем.

— Этому кораблю нужен капитан. Прежний умер, а также оба его помощника — первый и второй. Все умерли от болезни. Вот почему мы стояли на якоре. Мы не знали, что делать. Наверное, теперь ваша очередь помочь нам.

Бенджамен объяснил, что он и его спутник, еще один лапто, нанялись на этот шлюп, когда он зашел в резиденцию Сен-Луи, французский торговый пункт в устье реки. Они вдвоем помогали вести судно вверх по реке, но после двух недель плавания на борту началась лихорадка. Упрямый капитан отказался повернуть обратно. Он приказывал идти вперед до тех пор, пока в команде не осталось слишком мало рабочих рук, и тогда им пришлось встать на якорь и ждать, когда болезнь пройдет. Однако лихорадка свирепствовала все сильнее. Один за другим матросы-иноземцы умирали, и вот в живых остались только два лапто. Вдвоем они никак не могли управлять судном и оказались в безвыходном полоясении.

— А что с грузом? — спросил Гектор.

— Мы ничего не трогали, — ответил Бенджамен. — Я тебе покажу.

Лапто повел его к люку — Гектор с трудом ковылял за ним, — открыл люк и полез вниз. Когда глаза привыкли к темноте, Гектору живо вспомнился трюм корабля, в котором Хаким-мореход держал своих пленников. Однако то, что он увидел здесь, было иным. Вдоль стен трюма были устроены ряды полок, как на торговом складе. На полках лежали груды всякой всячины — очевидно, товары, предназначенные для обмена. Тюки вощеного ситца, топоры без топорищ, ножи, железные лопаты и мотыги, подносы с медными медалями. Но многие полки пустовали. И все они казались слишком широкими, а расстояние между ними не превышало восемнадцати дюймов.

— Капитан собирался подняться дальше вверх по теченью. Там идет местная война. Он был уверен, что заполнит эти полки. И уже запасся водой и провизией для пленных.

Гектор понял, что перед ним — внутренность невольничьего корабля. Во время долгого плавания в Америку на деревянных полках должны были лежать рабы.

— Где капитан хранил свои бумаги?

Бенджамен провел его в маленькую каюту на корме. Быстрый просмотр документов покойного капитана показал, что это судно — «L’arc de Ciel», «Небесная радуга» из Ла-Рошели. Там были морские и сухопутные карты западного берега Африки, срединной части Атлантики и Карибских островов. Сомнений не оставалось — «Небесная радуга» была невольничьим кораблем.

Бенджамен и Гектор вернулись на палубу. Вечерело. Скоро настанут короткие тропические сумерки, а потом ночь.

— Не встать ли нам на якорь на ночь? — спросил Гектор у Дана. Мискито, казалось, был уверен в своем умении управлять судном.

Дан покачал головой.

— Оставшийся у нас якорь не настолько тяжел, чтобы удержать на таком течении. А лунного света нам хватит, чтобы избегать илистых мелей. Нам лучше плыть дальше.

Гектор повернулся к Лапто.

— Далеко ли до устья реки? Когда доберемся до Сен-Луи, мы высадим тебя и твоего товарища на берег. Но самим нам нельзя там показаться. Один из нас, — он кивнул в сторону Бурдона, — беглый заклейменный галерный раб. Его бывший хозяин — француз, и он его схватит.

Бенджамен замялся.

— А что будет с кораблем?

— Не знаю, — ответил Гектор. — Я и мои друзья надеемся добраться до Америки.

Тут заговорил Бурдон.

— А чего бы нам не попробовать проделать весь путь на этом корабле?

Гектор посмотрел на Дана.

— Это возможно?

Дан долго думал, прежде чем ответить:

— Может быть. Если повезет с погодой. Но главная наша беда в том, что нас слишком мало. Жак, Гектор да я — этого недостаточно, чтобы управлять судном.

— Тогда возьмите нас с собой, — вдруг предложил Бенджамен.

Гектор заморгал от удивления. Бенджамен пылко поговорил со своим товарищем на их родном языке, потом повернулся к остальным.

— Если мы вернемся в Сен-Луи, губернатор захочет узнать, что сталось с судном. Нас обвинят в том, что мы не выполнили свой долг перед капитаном или даже убили его и всю команду. Нас могут повесить, и, конечно, мы потеряем свободу, и нас снова продадут в рабство.

— А вы не можете сойти на берег где-нибудь еще, а не в резиденции?

И снова Бенджамен покачал головой.

— Мы — лапто. Нас привезли в Сен-Луи как рабов, и наша родина очень далеко отсюда. Здешние люди нас не примут. Ну, а еще без нас вы не сможете пройти перекаты.

— Что ты имеешь в виду?

— Там, где река впадает в море, много илистых отмелей и песчаных банок. Корабли могут входить и выходить, когда река разливается, но сейчас уже слишком поздно. Речная вода спадает, и море бушует на отмелях, а это очень опасно. Нужно быть местным и хорошо знать путь через эти буруны. А еще нам нужен травадо.

— Травадо?

— Сильный северо-восточный ветер из пустыни. Этот ветер дует в сторону моря. Он гонит волны назад, а корабль — вперед, и тогда можно проскочить через перекаты.

— Значит, единственное, что нам нужно, это — травадо.

Бенджамен немного замялся, а потом спросил:

— Но, когда мы окажемся в море, кто покажет нам дорогу, кто будет направлять корабль? Ты говорил, что ты не капитан, а теперь ты говоришь, как капитан.

И Гектор взволнованно ответил:

— Кораблей я никогда не водил. Но думаю, что научусь.

* * *

Течение несло «Небесную радугу», и менее чем через неделю они смогли добраться до отмели у Сен-Луи. Гектор много времени проводил за изучением морских карт покойного капитана, а еще пытался понять, как работают навигационные инструменты. Главным из них был таинственный прибор длиной с руку, заботливо уложенный в ящик из вишневого дерева. На его открытой раме были закреплены две деревянные дуги с гравированными на них шкалами углов в градусах. Три маленькие визирки, закрепленные на каждой дуге, можно было перемещать по этим дугам. Одна из них была снабжена линзой. Недоумевая, юноша взял инструмент в руки и попробовал приладиться к нему. Но логики в этой штуке не было. Он поднес инструмент к глазам и посмотрел через линзы. Потом поводил визирками, ставя их в разные положения. Углы, которые они показывали, не имели смысла. Он перевернул прибор и попробовал посмотреть через него иначе. По-прежнему ничего не получалось. Подошел Бурдон, полюбопытствовал, чем так занят Гектор, а потом сказал, что видел однажды, как архитектор смотрел в какую-то, очень похожую на эту, штуковину, и было это, когда он, Бурдон, ходил поглазеть на стройку в Версале.

— Этой хреновиной измеряют углы, — завершил он.

— Я это и без тебя понял, — резко ответил Гектор, все больше расстраиваясь. — Если бы я мог, пользуясь им, измерить угол солнца или Полярной звезды, то прибор этот был бы куда лучше астролябии. А ею я пользоваться научился, когда жил среди турок. Там, среди книг капитана, есть одна с таблицами высоты солнца или этой звезды в разных местах в разное время года. Зная это, я бы запросто мог довести нас прямо до Кариб.

Француз деликатно отошел, оставив Гектора решать задачку. И вдруг ее разрешение предложил Бенджамен. Он видел, как капитан одного корабля пользовался подобным устройством. В тот раз Бенджамен еще подумал, не тронулся ли капитан умом, потому что он держал прибор у глаза при ярком дневном свете и смотрел прямо в открытое море. А там, на горизонте, не было ничего, на что стоило бы смотреть.

— Ты, наверное, ошибся. Он измерял, конечно же, высоту солнца! — рявкнул Гектор. К этому времени он уже был вне себя от ярости.

— Нет, — настаивал лапто, — он смотрел в море. А солнце было у него за спиной.

Гектор, чтобы вовсе не потерять остатков собственного достоинства, дождался, когда Бенджамен уйдет, а потом, все еще сомневаясь, повернулся спиной к солнцу, глядя в линзы, и стал водить визирками. Случайно тень от одной из визирок попала ему в поле зрения, пройдя через дугу с градусами. Он стал поднимать инструмент до тех пор, пока тот не оказался на одном уровне с горизонтом, и снова передвинул визирки. Он отметил тень от визирки на дуге, потом опустил инструмент и считал показания. Число совпало с числом в капитанской книге таблиц. Он понял, что теперь сможет вести корабль по курсу.

Спускаясь вниз по реке, они остановились только один раз и ненадолго у дружественной деревни, чтобы наполнить бочки свежей водой и запастись провизией. И пустились дальше по течению, пока не начали ощущаться приливы и отливы, и тогда Бенджамен предупредил, что до резиденции Сен-Луи осталось совсем немного.

— Нам нужно держаться левого берега. Пушки форта туда не достают. На якорной стоянке могут быть корабли. Может, будет даже и военный. Но мы проскочим, если нам повезет с ветром. — Он указал на север. Там, очень далеко, виднелось маленькое темное облако. — А я думаю, что повезет.

День подходил к концу, и гряды плотных темных облаков взгромоздились на горизонте, сгущаясь в плотную темную массу. В подбрюшье облаков посверкивали далекие вспышки молний. И на реке все замерло в предчувствии грозы. Ветер стих и сменился гнетущим штилем. Воздух словно загустел и стал будто матовым. Дышать было трудно. Шлюп скользил вперед, паруса обвисли, его несло только течение. Гектор внимательно вслушивался. В отдалении послышался какой-то гул.

— Что это? — спросил он у Бенджамена.

— Это шум волн на перекатах. Будем надеяться, что травадо настигнет нас прежде, чем мы окажемся там. А еще — что корабль наш выдержит удары ветра.

Через полчаса налетела буря. Гром гремел ужасающе, сильнейший порыв ветра пронесся по реке, подняв над водой тучу брызг. Шквал ударил по шлюпу чудовищным кулаком. С громким хлопаньем парус надулся, и шлюп понесся вперед. Гектор слышал, как от напряжения стонет остов корабля. «Небесная радуга» мчалась напропалую, а Дан с Бенджаменом пытались управиться со штурвалом.

Громовый раскат раздался совсем рядом, и вдруг все исчезло в потоках дождя и даже в нескольких шагах ничего не стало видно. Гектор промок мгновенно. Он вспомнил долгие безводные дни в пустыне и в восторге запрокинул голову, хватая раскрытым ртом льющуюся с небес влагу. И глотая ее, тут же ощутил в ней мельчайшие частички пыли, которую травадо принес из глубины материка. Бенджамен появился рядом с ним и ухватил его за локоть.

— Иди помоги Дану у штурвала! — крикнул он. — Я буду показывать, куда направлять корабль!

Гектор поспешил к рулю, а Бенджамен уже стоял на носу, вглядываясь во мрак. Он поднял руку и указал на правый борт. Они послушно следовали его указаниям.

Удар грома, оглушительный рев, от которого шлюп словно содрогнулся. Страшная вспышка молнии разорвала тьму. Ливень с шипением обрушивался на воду — ливень цвета охры на реке бурого цвета, и невозможно было понять, где граница между водой небесной и земной.

И вот уже шлюп подпрыгивает и кренится, подхваченный перекатами и бурунами. Волны во мраке обрушивались на него. В сверкании молний, озарявших пенящиеся гребни, они казались ослепительно белыми. Корабль несся вперед, подгоняемый ветром. Бенджамен снова взмахнул рукой, на сей раз торопливо, и Дан с Гектором налегли на штурвал, ставя судно на новый курс. В волнах, разбивающихся о перекаты, не было никакого порядка. Они набегали со всех сторон, то обрушиваясь на нос так, что корабль отбрасывало назад, то вздымаясь у бортов, и тогда корабль стремился развернуться.

Сен-Луи они даже не заметили. Два часа они боролись с перекатами, доверяясь указаниям Бенджамена, пробиваясь вперед, и вот наконец кипение моря стало затихать. Маленькое суденышко прекратило бешеную пляску, и, хотя его все еще немилосердно качало и подбрасывало, можно было не сомневаться — оно шло по гладкой воде.

К ночи дождь перестал. Небо покрывали тучи, и невозможно было сказать, в какой момент солнце ушло за горизонт, однако буря сменилась умеренным ветром, и все вокруг казалось умытым и свежим. Бенджамен вернулся со своего поста на носу и заявил, что они прошли перекаты и якорная стоянка осталась позади. Они — в открытом море. Гектор спустился в каюту, принес корабельный компас и установил его рядом со штурвалом.

— Держи на запад, — сказал он Дану. — Завтра я сверюсь с картами и определю курс на Америку.

Он посмотрел на небо. Так же быстро, как появился, травадо унесся дальше в море. Сквозь прорехи в облаках блеснули первые звезды. Гектору показалось, что он узнает созвездие Ориона. Теперь он будет пользоваться звездами, чтобы проложить путь через океан. Сердце дрогнуло от предчувствий. Ему столько еще предстоит узнать, и слишком легко ошибиться. Он вспомнил Ибрагима — тело, лежащее на песке, и запекшуюся кровь там, где лабесса пронзили его копьем, — и все из-за него, из-за Гектора, поскольку именно он задумал устроить засаду туарегам. И вспомнил, как в последний раз видел Карпа — блеск ятагана, наносящего убийственный удар. Бедный искалеченный Карп верил в мир и всепрощение до конца и не противостоял насилию даже на краю гибели, но нашел способ спасти своих друзей. И удрученный Гектор спросил себя, благоразумно ли поступили Дан и Жак, поверив в него. Слишком часто он приносил смерть и страдания своим товарищам.

Его уныние усилилось, когда он позволил себе вспомнить свою последнюю встречу с Элизабет и понял, что подробности этой рвавшей ему сердце встречи уже стали стираться. Как будто мучительный и долгий поход через пустыню не просто отдалил его от сестры, но превратился в пропасть между ними, и пропасть эта становилась все шире и шире. И в этот миг горестного прозрения он вдруг понял, что, может быть, и сумеет когда-нибудь вернуться, чтобы узнать о судьбе матери, но никогда больше не увидит Элизабет и ничего о ней не узнает.

И тут он услышал, как кто-то напевает себе под нос. Это был Бурдон — где-то во мраке. Гектор не различал слов песни, но это была, похоже, парижская уличная баллада. Жак явно пребывал в прекрасном настроении и с нетерпением ждал встречи с Америкой. Какое-то движение у штурвала — это Дан закреплял руль так, чтобы шлюп держался курса на запад. Мискито как будто ничуть не трогали последние, нежданные и дикие, перемены в их судьбе. Самообладание друга подействовало на Гектора — он успокоился.

— А что там, на Карибах? — тихо спросил он.

Последовало такое долгое молчание, как если бы Дан не услышал его вопроса. Но тут мискито ответил:

— Там есть места такие красивые, что подобных им и во сне не увидишь, море ясное, как стекло, песок мелкий и белый, совсем как мука, и туман висит кольцами над холмами, поросшими джунглями. — И снова долгое, долгое молчание. — А люди, которые живут там, ничем не отличаются от людей, которых мы узнали. Одни честны. Другие — мошенники и воры. Есть такие, кому сильно досталось, и они хотят начать все заново. Эти похожи на нас. Когда ты переправишь нас через океан, и я побываю у моего народа, может быть, мы попробуем жить вместе с ним.

## ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

В 1631 году особенно дерзкий берберийский корсар действовал с базы в Сали на Атлантическом побережье Марокко. Морской капитан из Фландрии «стал турком» и принял имя Мурат-мореход. В тот год с двумя судами он совершил неожиданный набег на ирландский прибрежный городок Балтимора и удачно похитил почти все население — 107 мужчин, женщин и детей. Потом он отвез их на продажу в Северную Африку. Некий французский миссионер, работавший в Алжире, видел нескольких ирландцев — жертв Мурата, — выставленных на аукцион. После этого о них почти ничего не было слышно.

Рабство в различных видах процветало на берегах Средиземного моря в течение всего XVII века. Регентства Туниса, Алжира и Триполи пользовались дурной славой в христианском мире как места, где несчастных пленников либо заставляли работать, либо удерживали до получения выкупа. Но были также процветающие невольничьи рынки на Мальте и в Ливорно, где мусульман — а иногда и немусульман — продавали и покупали. Рыцари ордена Святого Иоанна на Мальте стояли в первых рядах торговли, как и корсарские гильдии в Регентствах, taifas, и были главными поставщиками товара работорговцам в Северной Африке. Кроме того, приговоренный к гребле на галерах во французском королевском галерном флоте — создание его было одним из любимых замыслов Людовика XIV — практически тоже попадал в рабство. На галерах Короля-Солнце французские заключенные сидели рядом с турками — военнопленными, равно как с индейцами-ирокезами, захваченными в Северной Америке. Турки могли надеяться, что их освободят путем обмена пленными, но многие из французских галерников умирали в цепях, в то время как несчастные индейцы в основном погибали от лихорадок и недоедания.

Бурная политическая жизнь в Средиземноморье поощряла такое положение дел. На фоне вечной войны между Крестом и Полумесяцем различные европейские нации соревновались друг с другом за коммерческие и территориальные преимущества. Франция подозревала Испанию; испанцы не доверяли португальцам; англичане, голландцы и другие протестанты соперничали друг с другом, хотя и с опаской вели дела с католическими державами. Все нервничали из-за турецкого султана в Константинополе. Среди такого беспорядка берберийские корсары процветали. Список кораблей за период между 1677 и 1680 годами (время, когда происходят вымышленные приключения Гектора и Дана) говорит о том, что алжирцы захватили не менее 160 британских кораблей. Это обеспечило их приблизительно восемью тысячами английских пленников в невольничьих бараках.

Это было также время, когда менялись способы ведения войны на Средиземном море. Весельные суда, предпочитаемый вид военных кораблей со времен античной Греции, устарели. Строительство их обходилось слишком дорого; огромные команды было слишком накладно содержать, а корпуса и снасти были явно недостаточно мореходны. Больше того, они не могли нести такое количество тяжелых пушек, которое сообщало их соперникам, парусным судам, разрушительную огневую мощь. Тем не менее великолепная галера с ее разноцветными флажками и множеством рядов полу-голых гребцов оставалась символом, излюбленным тогдашними художниками и иллюстраторами, многие из которых были голландцами. Они часто изображали воображаемые сцены битв между галерами и парусными судами. Те же художники также находили берберийские города-государства, особенно Алжир, достойными изображения; они основывали свои картины на сообщениях посланников, равно как и на душераздирающих рассказах вернувшихся из заточения пленников. Осталось много подобных мемуаров «белых рабов» Берберии, хотя, в противоположность им, вряд ли хоть один из рабов-галерников христианского мира написал о пережитом. Исключением является отчет, написанный неким французом Жаном Мартейлем, протестантом, осужденным на галеры в 1701 году. Он поступил на галеру в первый раз в Дюнкерке на побережье Ла-Манша и, в частности, описывал, как ему с товарищами приходилось прятаться под гребными скамьями, болтать ногами в воздухе, поднимать руки, кашлять, кланяться и так далее, разыгрывая необыкновенную пантомиму для развлечения гостей капитана.

Как ни неправдоподобно это может показаться, но несколько персонажей, упомянутых на этих страницах, реальны: преподобный Девере Спрат, ректор Митчелстауна в Северном Корке, был рабом в Алжире. Сэмюэл Мартин — английский консул в Алжире в 1673–1679 годах, а Жан Батист Бродар, интендант базы королевских галер в Марселе, был известен взяточничеством. Йосеф Маймаран, марокканский еврей, был главным финансовым советником мегаломаньяка императора Мулая Исмаила и служил много лет практически первым министром, равно как и главным кредитором. Маймаран неблагоразумно попросил императора вернуть взятые в долг деньги и поплатился жизнью за оскорбление монарха. На улице его сбила с ног и затоптала насмерть непривязанная лошадь, принадлежащая одному из Черных стражей. Смерть выглядела как несчастный случай, но современники придерживались того мнения, что это было убийство, заказанное Мулаем. Сам император правил до 1727 года, умер на восемьдесят первом году жизни, и у него действительно был ирландец-оружейник, известный тягой к спиртному. Что сталось с его чудовищной любимой женой Зиданой, неизвестно. Примечательно, что Мулай, по слухам, произвел за жизнь на свет восемьсот восемьдесят восемь детей — пятьсот сорок восемь сыновей и триста сорок дочерей.

# Примечания

1

Редемптористы — члены ордена Искупителя (Congregatio Sanctissimi Redemptoris). Орден редемптористов был основан в 1749 г. и тесно связан с орденом иезуитов. — Здесь и далее примеч. перев.

2

Добро пожаловать, добро пожаловать (ит.).

3

Входи, входи (ит.).

4

Спокойно, спокойно (ит.).

5

Хватит! (ит.).

6

Скотина! (ит.).

7

Эй! Быстро! (ит.).

8

Согласен! (ит.).

9

Проходи! Проходи! (фр.).

10

Стоять! (фр.).

11

Имя? (фр.).

12

Имеется в виду турецкий султан Мехмет II, в 1453 г. захвативший Константинополь.

13

Матрос; грузчик, чернорабочий, лодочник в Западной Африке (фр.).